Банное дело в документах: слово «баня», мыльня и торговая баня

Откуда взялось слово «баня»

Начнём с того, что можно открыть и проверить.

Макс Фасмер в «Этимологическом словаре русского языка» ставит русскую «баню» в один ряд с украинской «банею», старославянской, болгарской и сербохорватской «ба̏њей» и называет слово старым заимствованием из народной латыни — из формы *bāneum. Рядом он приводит классическое латинское balneum, то есть купальню, а за ним греческое βαλανεῖον, которое читается «баланейон» и значит ровно то же самое: латынь взяла слово у греков. Из той же народной латыни выросли французское bain и итальянское bagno. Русской «бане» они не предки, а двоюродные братья.

Цепочка выходит такая. Греки говорили «баланейон», римские книжники записали balneum, разговорная латынь стёрла его до bāneum, и уже эта короткая форма ушла к славянам.

Звёздочка перед *bāneum стоит не для красоты. Она означает, что такой записи не нашли ни в одном тексте: форму восстановили по потомкам. Для этимолога это обычная работа, но читателю честнее знать, что здесь реконструкция, а не выписка из рукописи.

Какие версии Фасмер отверг

В словарной статье названы и проигравшие догадки, и они полезнее самой этимологии: видно, из чего выбирали.

Происхождение от предшественника новогреческого μπάνειο — «баньо», баня — Фасмер считает невероятным. Родство с древневерхненемецким bâhen, «парить, греть», — сомнительным. Третью версию защищал Ильинский: он считал слово исконно славянским и опирался на разброс значений, который собрал по разным языкам, — баня, сосуд, купол, улей. Довод понятный: чужое слово редко разрастается так широко. Фасмер отвечает коротко — такой разброс объясняется и заимствованием тоже.

Даль спорил, и спор виден до сих пор

Владимир Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» пишет иначе: «нынешнее слово баня, паровая купальня, новое, с итал. bagno, встарь и поныне южн. и зап. мыльня, мовня, лазня; баня всегда означало круглый каменный свод».

Даль работал в середине XIX века, до того как сравнительное языкознание разобралось с народной латынью, и итальянский bagno у него попал в предки. Фасмер эту родословную переписал: bagno и «баня» — потомки одного латинского слова, разошедшиеся по разным ветвям.

Вторая половина фразы держится и сегодня. «Баня всегда означало круглый каменный свод» — не описка: одно слово несло у Даля два смысла сразу, помещение для мытья и каменный свод над ним. Купол из списка Ильинского оказывается здесь же.

Слово пришло с книгой, а не с торгом

Фасмер помечает: в русско-церковнославянском языке слово известно с XI века. Словарь Семёнова прямо называет путь — через старославянский. Значит, «баня» шла к нам не из Рима прямиком в Новгород, а вместе с богослужебными книгами, через балканских переводчиков.

И значение у неё было другое. В церковных текстах «баня» — омовение, купель. Отсюда оборот «баня пакибытия» из послания апостола Павла к Титу, глава третья, стих пятый: так называют крещение. Не изба с печью, а обряд.

Слово, выходит, пришло сверху и несколько веков означало не то, что мы слышим сегодня. Мыться при этом никто не переставал — просто помещение звали по-домашнему, своими словами.

Мыльня, мовь, лазня: как баню звали по-русски

Домашних имён набралось несколько, и синонимами они не были.

Мовь и мовница. Самые старые. Их держит свод Измаила Срезневского «Материалы для словаря древнерусского языка», собранный по письменным памятникам: статья «мовьница» толкуется одним словом — баня. Корень тот же, что в глаголе «мыть». Через «мовь» баня и попадает в летопись; что летописец там написал на самом деле и где он пересказывает чужую байку, разбирается в материале о русской бане в летописях и записках иностранцев.

Мыльня. Даль записывает её так: «Мыльна, мыльня ж. стар. зап. южн. мовня, лазня, баня; || сев. особая комната в бане, где не парятся, а только моются».

Прочтите вторую половину ещё раз. На западе и юге мыльня — всё строение целиком. На севере — только комната внутри бани, та, где моются, но не парятся. Подставить одно слово вместо другого в северном тексте значит потерять половину смысла: речь может идти не о бане, а о её половине.

Лазня. Южное и западное, у Даля стоит рядом с мыльней и мовней. От глагола «лазить»: в такое строение влезали через низкий лаз, а не входили. Низкую дверь и высокий порог до сих пор рубят в деревенской бане по-чёрному — тепло берегут ровно тем же способом.

Мовня. Старое, западное и южное, Даль объясняет его через мыльню, умывальню, баню и лазню.

Тот же корень дал глагол. «Банить», помечает Даль, — старое, южное и западное: мыть, чистить водою. На Дону, пишет он, банят бельё, полы и посуду. Слово называло не удовольствие, а работу, и стояло в языке рядом с прачечным делом, а не с отдыхом.

Мыльня, кстати, никуда не делась — просто перебралась на табличку: дворцовая постройка в петергофском Монплезире так и числится Мыльней.

Мыльня или баня: в XVII веке это были разные постройки

Откройте опись боярского двора XVII века — и баню на ней придётся искать далеко от хором, на задворках или у самой воды. А вплотную к жилью, иногда прямо на втором этаже, стоит мыльня. Историк Павел Корчагин и археолог Сергей Татауров разобрали описи и раскопки от Новгорода до Сибири и пришли к жёсткому выводу: это не два слова для одного здания, а два разных здания с разной работой.

Мыльня — тёплая пристройка при хоромах. Топили её по-белому, дым уходил в трубу. Печь одевали изразцами, стены обивали тканью, пол делали водонепроницаемым, а если мыльня стояла высоко, подшивали свинцом. Жара в ней не искали: здесь мылись, а не парились.

Баня — отдельный сруб на отшибе, с открытой каменкой и без трубы. Дым шёл в само помещение и вытягивался в волоковое окошко. Ставили её подальше от хором ровно потому, что горела она охотнее всего.

Слова в бумагах держатся за эту разницу

Про царские хоромы в подмосковном Измайлове писцы выводили «мыленки», а не бани: в дворцовой записи 1693 года велено купить материал на строение новой деревянной мыленки. Людмила Чёрная, разбирая быт московских государей XVII века, приводит закупку 1699 года — шестнадцать с половиной копен мягкого сена в царские мыленки. Сено стелили под ноги.

На посадских дворах писец подбирает другие слова. «Баня да мельничок с сенничком» — так описывают задворки новгородские книги 1613 года. Там же попадается уничижительное «байнишко ветчано». Опись писали не для красоты: по ней считали двор и назначали оброк, поэтому уменьшительный суффикс тут не ласка, а оценка имущества.

Одна находка сбивает привычную картину: в усадьбе сибирского города Тары, которую датируют 1669 годом, баня стояла не на задворках, а в крытом дворе дома-пятистенка. Правило «баня всегда на отшибе» работало, но не везде.

Когда разница стёрлась

Держалась она не вечно. В описи 1720 года при хоромах записана баня с предбанником, и названа она белой. Вчерашнюю мыльню уже зовут белой баней, а слово «мыльня» начинает освобождаться.

К XIX веку слова перемешались окончательно. Северное значение у Даля победило по всей стране: мыльня перестала быть постройкой и стала помывочным отделением — тем, что сегодня зовут моечной, в отличие от парной. Одно слово прожило три века и поменяло не оттенок, а сам предмет.

Строение баньное: как здание называли в казённых бумагах

Самая ранняя русская запись о банном здании звучит непривычно. Не «баня», а «строение баньное камяно». Так летописец описал постройку переяславского митрополита Ефрема — статья читается под 1090 годом, а в списках Лаврентьевской группы под 1089-м. И тут же добавил: сего же не бысть преже на Руси.

Присмотритесь к конструкции. «Баня» здесь ещё не самостоятельное имя здания, она работает определением: строение — банное. Здание называют через дело, которое в нём делают. Ровно так же позже сложатся канцелярские обороты «торговая баня», «банное строение» и «банный сбор»: существительное берёт на себя разряд предмета, прилагательное называет ремесло.

Что именно построил Ефрем — баню или крещальню, — историки спорят до сих пор, и спор этот не о постройке, а о слове. Как разбирают летописные строки о бане и где в них кончается свидетельство, показано в материале о чтении летописей и записок иностранцев.

Между этой строкой и следующей бумагой лежит пять с половиной веков, и громких свидетельств в них нет — зато есть черновая канцелярская работа. Корчагин и Татауров разбирают описи XVI–XVIII веков, где баня стоит как строение на дворе, наравне с клетью и погребом. Новгородские писцовые книги начала XVII века считают по ней двор и назначают оброк, а в приказной бухгалтерии того же века баня становится отдельной оброчной статьёй — об этом ниже. Именно эти скучные строки и приучили казённый язык к обороту, который потом ушёл в закон: баня — то, что стоит во дворе и с чего платят.

Второй раз баня попадает в закон уже не как здание, а как опасность. Тридцатого апреля 1649 года царь Алексей Михайлович подписал «Наказ о градском благочинии» — московский распорядок предупреждения и тушения пожаров, — и наказ этот запрещал летом топить избы и бани без крайней нужды.

Отсюда простое правило чтения старых бумаг. Слово «баня» в них не описывает устройство. Оно сообщает, что постройка стоит отдельно и предназначена для мытья, — а грелась ли она по-чёрному, был ли в ней полок и сколько человек она вмещала, писец рассказывать не обязан.

Торговая, домовая, казённая: имена заведения в законе

Теперь к ремеслу. Как только за вход начали брать деньги, у бани появилось юридическое имя, и не одно.

Торговая баня — та, куда пускают за плату. «Торговая» здесь не про торговлю вениками, а про то, что услуга продаётся. Домовая баня — своя, при собственном дворе, для хозяев. Эти два имени стоят в законах XVIII века парой и противопоставлены друг другу. Есть и третье: казённая баня, заведение от казны. Само здание, отдельно от промысла, в бумагах зовут «банным строением».

Сочетание «торговая баня» держится в языке до самой революции. У Даля в середине XIX века оно стоит даже не отдельной статьёй, а внутри определения банщика — как слово настолько рабочее, что пояснять его не нужно.

Кто держал торговую баню и по какому праву

Ответ спрятан в казённой бухгалтерии XVII века. Оброк с бань стоит там в одном ряду с оброком с лавок, харчевен, мельниц, кузниц и соляных варниц — обычная оброчная статья, как всякое заведение, которое кормит хозяина. Значит, платные бани к этому времени уже работали и приносили казне понятные деньги.

Оброчные статьи сдавали с торгов «из наддачи»: право получал тот, кто предлагал казне больше. Содержатель торговой бани поэтому не просто хозяин сруба, а откупщик — человек, который выкупил у казны право кормиться с этого дела и отвечает перед ней за оброк. Заплатил больше соседа — работаешь ты; не потянул — работает сосед. Так же казна отдавала кабаки, мельницы и перевозы.

Оттуда же в языке взялся «съёмщик» — тот, кто баню снял, а не построил. У Даля он стоит в одной строке с хозяином.

Как выглядели торговые бани на своём пике, с разрядами, ценами и порядками, показано в разборе московских торговых бань рубежа XIX и XX веков.

Банные деньги и банный сбор: налог, который перешёл с ремесла на строение

В приказной бухгалтерии сборы называли по одной мерке — «такие-то деньги». Стрелецкие деньги шли на войско, ямские — на почтовую гоньбу, полоняничные — на выкуп пленных. Банные деньги в этом ряду означают ровно то, что слышится: суммы, которые казна брала с бань.

К началу XVIII века казна перестала довольствоваться оброком с заведений и обложила бани поголовно — и торговые, и домовые. Шла Северная война, денег не хватало. Пётр посадил особых людей, прибыльщиков, искать для казны новые доходы, и баня оказалась удобной целью: она есть почти у всех, её видно с улицы, спрятать её нельзя.

Под сбор составили отдельный устав из тринадцати статей — «Устав о банном сборе». Предписано было переписать бани везде и у всех чинов людей и собирать с них вновь положенный оброк. Ни года устава, ни ставок мы здесь не приводим: дата спорная, а ставки кочуют по справочникам двумя шкалами, которые между собой не сводятся. И то и другое разобрано в материале о петровских указах о банном сборе и бадерных банях Петербурга — для истории слова важнее не цифра, а то, что она меряет.

Разница между оброком с торговой бани и банным сбором принципиальная, и видна она прямо в языке. Оброк платил тот, кто с бани зарабатывает: это плата за право вести дело. Сбор платил тот, у кого баня есть, — даже если в ней моется одна своя семья. Налог перешёл с ремесла на строение, и вместе с ним поменялся смысл слова в бумаге: раньше «баня» в казённой книге означала заведение, теперь — сруб во дворе.

Обложив домовые бани, казна заодно сделала выгодным строительство торговых: доход с них шёл ровнее. Государство банное дело не запрещало, а подталкивало в сторону промысла.

Отмену сбора с домовых бань обычно относят к манифесту Екатерины II от 17 марта 1775 года, который снял множество мелких промысловых поборов. Оговорка тут обязательна: в доступном нам тексте манифеста названы добыча пушнины, рыбы и птицы, кузнечное дело и «всякого рода станы и рукоделия», а бани поимённо не упомянуты. Связь мы встретили в пересказах, а не в строке закона, — так рассказывают.

Устав благочиния 1782 года: ремесло под надзором

Сенатский указ от 21 декабря 1743 года запретил мужчинам и женщинам мыться в торговых банях вместе. Бумага эта не из разряда преданий: указ разобран по документам Российского государственного исторического архива, вплоть до формулировки о «весьма противном», — этот разбор ведёт материал о банных указах XVIII века и бадерных банях Петербурга. Для темы этой статьи важно другое: заведение в законе неизменно зовут торговой баней, а значит, к середине XVIII века имя было уже казённым, а не разговорным.

Соблюдали запрет плохо: через сорок лет его пришлось выписывать заново и куда подробнее.

Устав благочиния, или полицейский, утверждён 8 апреля 1782 года. Это первый документ, где банное заведение расписано как предмет городского надзора, и цитировать его стоит дословно.

Статья 71, в перечне обязанностей Управы благочиния: «Управа Благочиния имеет попечение о устроении торговых бань, о разделении их на два отделения, и о услужении мужеской мущинами, а женской женщинами».

Три требования в одной строке. Первое: за устройством торговых бань следит городская власть. Второе: отделений должно быть два. Третье, и для истории ремесла самое интересное: в мужском отделении работают мужчины, в женском — женщины. Пол прислуги прописан законом.

Статья 220, в разделе запрещений: «Запрещение мужескому полу входить в женския бани, а женскому полу входить в мужеские бани».

У этого запрета есть оговорки, и они рассказывают о заведении больше самой строки. Возраст: мужской пол не допускался в женские бани начиная с семи лет, мальчик помладше шёл с матерью и отдельным посетителем не считался. Должность: под запрет не подпадали банные служители и врач — те, кто входит в женское отделение по делу, а не мыться. С требованием статьи 71 держать в женском отделении женскую прислугу это соседствует не очень ладно, но так в уставе и устроено: одна статья предписывает, кому служить, другая перечисляет, кого не гнать с порога.

Статья 262 назначает наказание: «Кто мужеского пола взойдет в торговую баню женского пола, или женского пола войдет в торговую баню мужеского пола, с того взыскать пеню и топить ему баню смирительного дома, дондеже заплатить».

Последнее стоит перевести. Нарушителя штрафуют, а пока он не заплатит, он топит баню при смирительном доме. Наказание банной работой. Топка бани в этом тексте — не забава, а тяжёлый труд, которым отрабатывают долг, и лучшего свидетельства о том, чем считали банное дело, пожалуй, не найти.

К уставу примыкают требования к месту: торговые бани велено ставить близ воды и так, чтобы городским строениям не грозил пожар. На дверях каждого отделения полагалась надпись, какое из них мужское, какое женское.

Надзор не кончался устройством помещений. Цену на простонародное отделение власть держала сама, дороже содержатель мог брать только за отдельные, «благородные» номера. Тариф был не частным делом хозяина, а предметом надзора.

Банщик: хозяин, съёмщик и парильщик в одном слове

Даль даёт слово так: «банщик м. банщица ж. хозяин или содержатель торговой бани; съемщик или служитель банный; мыльщик, парильщик».

Прочитайте ещё раз. Одна строка покрывает четыре разные позиции. Хозяин — тот, кому баня принадлежит. Содержатель и съёмщик — тот, кто её снял и ведёт дело. Служитель — наёмный работник. Мыльщик и парильщик — два ремесла внутри заведения: один моет гостя, другой парит.

Язык не различал их не по лени. В небольшой торговой бане это часто был один человек или одна семья: хозяин сам топил, сам парил, сам считал выручку. Разделение ролей — примета крупного заведения, а крупных было меньшинство.

Что стояло за словом в большом заведении, описал Гиляровский, и картина эта далека от отдыха. Штат крупной московской бани конца XIX века справочники считают сотнями. Смена банщика тянулась с пяти утра до полуночи: человек работал голый, в одном фартуке, и не останавливался. Как такое хозяйство было устроено изнутри, видно на примере Сандуновских бань.

Отсюда осторожность, без которой историю ремесла читать нельзя. Слово «банщик» в описи или в челобитной не говорит, кем именно был записанный человек. Оно говорит одно: человек кормится баней. Хозяин он, съёмщик или тот, кто носит воду, из этой строки не видно, и достраивать её по догадке не стоит.

Одна деталь из устава 1782 года всё же уточняет картину: пол прислуги привязан к отделению. Значит, банщицы в женских банях — не бытовая привычка, а требование закона, действующее с XVIII века. А по разным названиям роли разошлись не в наше время, а тогда же, когда разошлись сами занятия: в большой бане XIX века, где работников считали сотнями и работу между ними делили. Одно слово держалось ровно до тех пор, пока баня оставалась делом одной семьи.

Полок, каменка, предбанник: откуда взялись слова парной

Три слова, без которых баню не описать. Все три к латыни отношения не имеют — они домашние.

Полок

Фасмер объясняет коротко: «дощатый настил в парной бане», уменьшительное образование от слова «пол». То есть полок — маленький пол, второй пол, поднятый над первым.

Заодно словарь отводит соблазнительное сближение с древнеисландским pallr — «лавка, помост, подножие». Такую догадку высказывал Маценауэр, и Фасмер прямо запрещает это сравнение, называя автора по имени. Случай редкий: словарь не просто даёт этимологию, а показывает, кого и за что отклонил. Похожесть звучания доказательством не считается.

Каменка

Даль даёт несколько значений, и банное среди них не первое. «Арх. вообще печь». «Сиб. печь временная, из дикаря, не кирпичная» — дикарь здесь дикий, необработанный камень. И только потом: «банная печь, ворох дикого камня, булыжника на печи, на который поддают пар». А следом ещё одно — «такая же печь в овине».

Вывод стоит проговорить. Каменка родилась не банным словом. Так называли любую печь из дикого камня — хоть в бане, хоть в овине, где сушили снопы. К бане слово прилипло потому, что именно здесь горка камней оказалась главной частью печи. Дальше значение сузилось, и сегодня «каменка» без уточнений понимается как банная печь.

Предбанник

Устройство слова прозрачное: приставка и основа от «бани», помещение перед баней. Любопытна форма. У Даля слово стоит как передбанник — через «перед», а не через «пред». «Перед-» — разговорная русская приставка, «пред-» — книжная, церковнославянская. Победила книжная, хотя в бумагах короткая форма закрепилась раньше: в описи 1720 года пристройка уже названа предбанником.

Толковый словарь под редакцией Дмитрия Ушакова даёт привычное написание и такое значение: помещение для раздевания в бане, находящееся перед комнатой, где моются и парятся. Заметьте — раздевание, а не отдых. Комнаты, где сидят с чаем после парной, словарь в этом слове ещё не видит.

Банник

Есть в этом гнезде слово, которое сегодня звучит только в сказках, а в словаре стоит буднично. У Даля банник — сразу три вещи: домовой, живущий в бане, «особая порода домовых, злой дух, поселяющийся в бане»; банный веник; и хлеб, которым благословляли молодых на свадьбе. Дух, веник и обрядовый хлеб под одним именем — верный признак, что вокруг бани выросло собственное словесное хозяйство.

Мифы

Вывод

История слова «баня» устроена не так, как её обычно пересказывают. Не древнее домашнее имя, а книжное заимствование из народной латыни, известное с XI века и означавшее сперва омовение. Домашними были другие: мовь, мовница, мыльня, лазня. Они и держали быт, пока «баня» сидела в переводных текстах. Здание нашло себе имя позже и не сразу — сначала «строение баньное», потом просто «баня», рядом с мыльней, которая три века называла совсем другую постройку.

Дальше в дело вступила канцелярия. Она развела торговую баню и домовую, назначила оброк, сдала бани с торгов «из наддачи», при Петре обложила их поголовно, а при Екатерине посадила Управу благочиния следить за двумя отделениями, надписями на дверях, полом прислуги и тем, кого пускать в женскую баню. Ремесло получило имя — банщик, и имя честно отразило устройство дела: в одно слово уместились хозяин, съёмщик и парильщик, потому что в большинстве бань это был один и тот же человек.

Отсюда вывод для всякого, кто читает старые тексты о бане: проверяйте не картинку, а слово. «Мыльня» в XVII веке — не синоним бани, «байнишко» — не ласковое обращение, «банщик» — не профессия в нынешнем смысле, «каменка» — сначала печь из дикого камня, годная и для овина. Встретите красивое старинное название бани — откройте на нём Даля и Фасмера, прежде чем повторять. Словарь для того и стоит на полке, и половина громких названий до конца словарной статьи не доживает.