Былички о баннике: как устроен рассказ о встрече с духом бани

Слово, которое подслушали у белозерских крестьян

Начнём с термина, потому что от него зависит всё остальное.

Борис и Юрий Соколовы ездили по Белозерскому краю и записывали, что говорят крестьяне. В их сборнике «Сказки и песни Белозерского края» 1915 года впервые появилось слово, которое они услышали от самих рассказчиков, — быличка. Рядом в народном обиходе ходили «бывальщина» и «былица». Эрна Померанцева замечала, что все три слова означают одно: сбыточность, то есть правдивость рассказанного. Корень «быль» стоит в каждом.

Значит слово вот что: короткий рассказ об одном случае, который говорящий подаёт как правду. Не «жили-были», а «пошла я баню топить, а там». Сказочник и его слушатели заранее договорились, что всё выдумано, — на этом сказка и держится. Рассказчик былички договаривается ровно наоборот. Померанцева описала это свойство точнее всех: у былички «характер свидетельского показания». Не проповедь, не притча, не страшная история для компании. Показание.

Рядом живёт бывальщина, и границу между жанрами исследователи проводят по-разному: одни по расстоянию между рассказчиком и героем, другие по фантастическим подробностям, которых в бывальщине больше. Похожее различение — рассказ о пережитом самим против обкатанного сюжета, кочующего от одного к другому, — ещё в 1964 году описал финский фольклорист Лаури Хонко. На баннике разница видна сразу. «Меня схватило за плечо, когда я вышла за камнями» — личный случай, за него отвечает тот, кто говорит. «Говорят, банник сдирает кожу с того, кто пойдёт мыться последним» — кочующий сюжет, конкретный человек в нём не нужен. Спор о границе не закрыт, и подавать его закрытым нечестно.

И сразу оговорка, без которой дальше нельзя. Всё записанное — факт о людях, а не о мире. Мы разбираем не то, кто сидел под полком, а то, как об этом говорили. Сам хозяин бани со всеми обличьями и способами его задобрить разобран отдельно — в карточке банника.

Приметы жанра: по чему узнают полевую запись

Быличку узнают не по содержанию, а по устройству. Один и тот же случай можно рассказать так, что получится запись, и так, что получится литература.

Свидетель назван. Не «в одной деревне», а «соседка наша, через дом жила». Если говорящий рассказывает не о себе, он почти всегда называет, от кого слышал: «Это мама рассказывала». Цепочка коротка и всегда с именами — рассказчик показывает, откуда взял.

Случай один. Быличка не разворачивается в биографию и не собирает три приключения подряд. Один вечер, одна баня, один перелом. И перелом обозначен словом: «и вдруг», «и тут», «гляжу — а он». Говорящий ставит зарубку: до этого места шла обычная жизнь, дальше началось другое.

Место названо точно. Не просто «баня», а своя баня: на задах, у ручья, старая или новая. Место работает как подпись — слушатель знает, о какой постройке речь, и может пойти посмотреть. Уберите адрес, и рассыплется весь жанр.

Существо действует, человек смотрит. Никита Толстой описал эту расстановку так: активным героем былички становится мифологический персонаж, а свидетель наблюдает и запоминает обстоятельства встречи, внешность и действия. Человек в быличке почти никогда не побеждает и очень часто убегает.

Морали нет. Рассказ кончается тем, чем кончился случай. Иногда рассказчица прибавляет домашнее правило — «торопить нельзя человека», — но это не «вот что бывает с грешниками». Мораль оценивает: поделом ему. Правило ничего не оценивает, оно говорит, как в этом доме заведено.

Говорящий оговаривается. «Правда ли нет», «отткудова кто знает» — обычные вставки. Записи полны сомнений самого рассказчика, и это, пожалуй, самая надёжная примета: сочинитель свой текст никогда не подрывает.

Есть и седьмая примета, но с оговоркой. Исследователи отмечают, что в самой ситуации рассказывания имя существа стараются обойти: назвать — значит позвать. В сибирских записях правило держится нетвёрдо, там банника зовут по имени свободно, так что держите примету как склонность жанра, а не как проверочный признак.

Большая российская энциклопедия называет ещё одну особенность, из которой вытекает почти всё остальное: быличка живёт внутри обычного разговора, где собеседники перебивают друг друга и переспрашивают. Отдельным номером её никто не исполняет. Поэтому в хорошей публикации остаются и «ну вот», и оговорки, и вопрос собирателя посреди текста: без них рассказ теряет половину себя.

Где и когда рассказывали былички

Сказку заказывали: садились, просили, слушали. Быличку никто не заказывал — её вспоминали. Разговор заходил о бане, кто-то ронял фразу, и собеседник отвечал случаем. Дальше одна история тянула за собой другую, и за вечер их набиралось пять или шесть. Отсюда и длина текста, и обрывистость, и то, что начало сплошь и рядом отсутствует: рассказчик входит в середину, потому что все и так понимают, о чём речь.

Диалог виден в самих публикациях. В сибирских расшифровках сохранена реплика собирателя — вопрос «А кто это был?» с пометой, что спрашивает собиратель, а следом ответ рассказчицы. Публикатор не прячет, что перед нами разговор двух людей, а не монолог.

Поводы были простые и все житейские. Гость собрался мыться поздно — ему рассказывали, чем это кончилось у соседей. Хозяйка топила баню для роженицы — вспоминали, как надо и как не надо; про сами роды и место банника в них есть отдельный материал о родах в бане. Ребёнок спрашивал, почему нельзя стучать в стену, — ему отвечали не запретом, а случаем. Календарь внутри сюжетов узнаётся сразу: полночь, «страшные вечера» между Рождеством и Крещением, время после третьего пара. Что рассказывали про баню в святочные дни, разбирают святочницы в бане, а обрядовая сторона — что оставляли, как заходили, чем откупались — живёт в материале про банные обряды и традиции.

Кто говорил — видно по самим собраниям. В сибирской публикации быличек о баннике названы двадцать три рассказчика, и почти все они женщины, родившиеся между 1905 и 1941 годами. Баня в крестьянском хозяйстве была женским местом: там мылись, там стирали, там рожали.

Скажем честно и про соблазн, который подстерегает всякого, кто берётся эти рассказы объяснять: часть запретов действительно ложится на быт, а часть не объясняется ничем, кроме самого поверья.

Паспорт записи: строка, по которой рассказ можно проверить

Под каждым текстом в приличном сборнике стоит короткая строка в скобках. Она и отличает запись от пересказа.

Правила фольклорной практики филологического факультета МГУ перечисляют, что туда обязано войти: фамилия, имя и отчество исполнителя полностью, год рождения, место рождения и место, где он живёт, род занятий. Дальше — дата, время и место записи, фамилия собирателя, обстановка и кто ещё при этом присутствовал.

Смысл у строки практический: она даёт адрес, по которому можно постучаться. Другой собиратель приедет в ту же деревню и проверит, ходит ли там такой сюжет. Исследователь сложит рядом десять записей и увидит, что в одном районе банник душит, а в соседнем только пугает.

Как это выглядит на бумаге, показывает сибирское собрание. Галина Афанасьева-Медведева ведёт экспедиции по Приангарью, Забайкалью и Красноярскому краю с начала восьмидесятых. Из этих поездок вырос «Словарь говоров русских старожилов Байкальской Сибири»: он выходит в Иркутске с 2007 года, к 2024-му напечатан тридцатый том. Под каждым рассказом стоят номер текста, номер тома, село, район и область, рядом — имя рассказчицы и год её рождения. Рассказов о баннике во всём этом массиве нашлось двадцать четыре, разбросанных по девятнадцати томам, и записаны они с 1981 по 2017 год.

Вторая большая волна прошла раньше. Валерий Зиновьев собирал мифологические рассказы в Забайкалье и Иркутской области с 1966 по 1980 год, в экспедициях и студенческих практиках; в его архиве около 1800 текстов. Сам он умер рано, и разбирали архив уже коллеги: сборник восточносибирских записей вышел в Новосибирске в 1987 году, а составленный Зиновьевым указатель сюжетов сибирских быличек лежит в открытом доступе. Похоже устроен и «Словарь русских народных говоров»: у каждого значения там стоит помета, где слово услышано. Словарная статья — тоже запись, только предельно короткая.

Четыре записи под лупой

Возьмём четыре текста из одного собрания — того самого сибирского. Так честнее: все четыре записаны в экспедициях Афанасьевой-Медведевой по одной методике, и разница между ними будет разницей самих рассказов, а не разницей подходов. Сюжеты жанра в основном страшные — так он устроен, и притворяться иначе незачем. Но смотрим мы не на страх, а на устройство: кто говорит, откуда знает, чем кончает.

Человечек в белом и резиновая игрушка. Венгерка, Тайшетский район

Рассказала Людмила Фёдоровна Адамова, 1941 года рождения, село Венгерка Тайшетского района Иркутской области; текст № 333 во втором томе. Начинает она прямо: «Я банника сама видела». Пошла топить баню, зашла — а в углу на полке сидит маленький человечек, весь в белом, с красными шнурочками.

Что здесь видно. Первое лицо. Никакого нарушения запрета, никакого наказания, никакой морали. А дальше идёт то, чего в популярных пересказах не бывает вовсе: рассказчица купила резиновую игрушку и поставила ему — «Думаю, домовой там живёт, пусть играт». Вместо страха — сочувствие и подарок. И вторая деталь, важнее первой: одного и того же жильца она называет то банником, то домовым. Строгую границу между персонажами проводят исследователи в книгах, носители в разговоре её не держат. Чем эти двое различаются на бумаге и почему у хозяина бани слава хуже, разбирает текст про банника среди дворовых хозяев.

Муж поторопил жену. Шелопугино, Забайкалье

Рассказала Мария Григорьевна Кутузова, 1926 года рождения, посёлок Шелопугино Читинской области; текст № 334 во втором томе. Муж крикнул жене в баню, чтобы поторапливалась. Кончилось страшно: по рассказу, из бани «вылетела одна кожа, женщина без мяса, токо с ногтям». А завершает рассказчица так: торопить нельзя человека.

Что здесь видно. Три хода и ничего лишнего: нарушено правило, случилась беда, названо правило. Причём названо прямым текстом — и это ровно та концовка, которую путают с моралью. Мораль оценивает человека, правило описывает порядок в доме. Ещё видно, что рассказчица не объясняет случившееся ничем: ни воздухом в парной, ни печью. Правило для неё самодостаточно.

Девушка пошла на спор. Ключи-Булак, Братский район

Рассказала Татьяна Михайловна Барсукова, 1915 года рождения, деревня Ключи-Булак Братского района; текст № 57 в семнадцатом томе. Девушка поспорила, что войдёт в баню в неурочный час и принесёт камни с каменки. У самой двери её кто-то схватил сзади. Она сбросила пальто и убежала, а утром пальто нашли порезанным «на мелкие дребезги».

Что здесь видно. Во-первых, героиня жива: быличка вовсе не обязана кончаться гибелью, и подборки «десять жутких историй» держатся как раз на том, что живых оттуда вычистили. Во-вторых, девушка договаривалась не с духом, а со сверстниками — спор здесь испытание храбрости перед своими. В-третьих, рассказ опирается на вещь, которую можно предъявить.

И самое интересное — концовка: «или чёрт подделывал, отткудова кто знает». Рассказчица сама предлагает бытовое объяснение и оставляет слушателю право не поверить. Сочинённый текст так не кончается: у него в конце стоит вывод.

Корыто и голос. Аталанка, Усть-Удинский район

Рассказала Прасковья Васильевна Рыбникова, 1933 года рождения, село Аталанка Усть-Удинского района; текст № 357 во втором томе. На «страшные вечера» молодёжь собралась ворожить и заспорила, кто в полночь принесёт из бани корыто. Один сходил и принёс, его отправили нести обратно. Когда он понёс, из бани раздалось: «Стой! Где взял, туда и положи!» У парня, по рассказу, разорвалось сердце.

Что здесь видно. Рассказчица воспроизводит чужой голос вслух, прямой речью, — обычный для жанра ход. При этом никто никого не увидел: контакт только звуковой. И происходит всё у порога, снаружи, а не внутри бани. Дверь в этих записях вообще занята делом: из-за неё окликают, её не отдерёшь, в щель возле неё подглядывают.

Итог по четырём текстам выходит неожиданный. Ни в одном нет ни развитого сюжета, ни портрета духа, ни объяснения — всё то, чем набиты сетевые подборки, в записях как раз отсутствует.

Как записывали до паспорта: Максимов и корреспонденты Тенишева

Паспорт записи придумали не сразу. Посмотрим, как выглядела фиксация сто двадцать лет назад — и почему ссылаться на неё приходится иначе.

В 1903 году в Петербурге вышла книга Сергея Максимова «Нечистая, неведомая и крестная сила», а в ней глава «Баенник». Максимов пишет, что говорят под Белозерском, ссылается на Вологодскую и Владимирскую губернии, приводит гадание, записанное около Кадникова. Один случай он передаёт со слов пензенского мужика. Тот запоздал в дороге и полез в баню после полуночи, второпях сдёрнув с шеи крест вместе с рубахой. Слезть с полка он не смог: «Веники так сами собой и бьют по бокам». Дверь не отворялась, её рубили топорами — «только искры летят, а щепок нет». Открыла знахарка, окропив дверь святой водой; мужика нашли без памяти и насилу оттёрли снегом.

Обратите внимание на устройство ссылки. Губерния есть. Уезд иногда есть. Человека нет. Вернуться и переспросить некого.

Книга вышла в серии Этнографического бюро князя Вячеслава Тенишева, и это объясняет, откуда взялся материал. Бюро князь завёл в Петербурге в 1897 году, а в 1898-м в Смоленске напечатали программу опроса, которую он составил при участии краеведов Владимира Добровольского и А. Ф. Булгакова. Во втором издании набралось около пятисот вопросов, а отвечали на них корреспонденты из двадцати трёх губерний — сельские учителя, священники, волостные писари. Они присылали тетради, из тетрадей складывались книги.

Массив огромный, и обесценивать его нельзя: за многими страницами Максимова стоит живой человек, который что-то видел и записал. Но вес у такого материала свой. Он свидетельствует об эпохе и почти никогда не годится как ссылка на рассказ конкретного человека. У Максимова мы читаем пересказ, у Афанасьевой-Медведевой — расшифровку живой речи.

Ещё осторожнее стоит быть с Афанасьевым. «Поэтические воззрения славян на природу» 1865–1869 годов — не полевые записи, а объяснения: автор возводил славянские поверья к древним представлениям о грозе, солнце и небе. Строить на этой книге фразу «как записал этнограф» нельзя, Афанасьев в ней почти ничего не записывал. Тот же порядок с «Восточнославянской этнографией» Дмитрия Зеленина 1927 года: это свод и обобщение, но не тетрадь собирателя. Кстати, порядок банных смен Максимов описывает определённо: после трёх перемен, по его словам, в бане моются уже не люди. Как эта запись расходится с другими, разбирает материал про третий пар и банную очередь.

Почему записи из соседних деревень не сходятся

Разнобой в деталях смущает читателя больше всего. Зря: он и есть доказательство подлинности.

Один свидетель видит старика в листьях, другой — человечка в белом, третий никого не видит и слышит голос. Имена расходятся так же: в северных записях у бани женская хозяйка со своей биографией — о ней разговор в статье про обдериху, а мелкую нечисть позднего часа в говорах зовут шишигой. Сводить всё это в один список — работа кабинетная, а не полевая. Так ведёт себя устная традиция: у неё нет редактора, который свёл бы версии к одной. Согласованный корпус без единого противоречия — верный знак, что тексты писал один человек за одним столом.

Чтобы в разнобое всё-таки ориентироваться, фольклористы составляют указатели сюжетов: рассказы группируют в типы, а внутри типа подробности расходятся сколько угодно. По такому указателю за десять минут видно, какие сюжеты о баннике вообще бывают, — и любой встреченный в сети текст либо занимает своё место, либо не занимает никакого. Разнобой бывает и в количестве: Зиновьев, разбирая свой архив, отмечал, что рассказы о баннике не так популярны, как рассказы о лешем. Двадцать четыре текста на девятнадцать томов словаря — это немного.

Признаки текста, сочинённого в интернете

Сетевых рассказов про банника много, и большинство переписаны друг у друга. Отличить их проще, чем кажется: сочинитель выдаёт себя устройством текста.

Сюжет слишком гладкий. Завязка, нарастание, кульминация, финальный удар. Настоящая запись рвётся, повторяется, уходит в сторону и часто обрывается на середине, потому что рассказчицу перебили.

Язык ровный и литературный. В записи остаются местные слова и незаконченные фразы: «котляной», «на мелкие дребезги», «токо с ногтям», «пусть играт». Если текст читается как рассказ из журнала, его и написали как рассказ из журнала.

Ссылка круглая и без адреса. «Записано в XIX веке», «из архива этнографов», «старинное поверье Русского Севера». Ни губернии, ни имени, ни издания: такая формула не проверяется в принципе, и в этом её назначение. Сюда же — имя учёного без страницы. «Как писал Афанасьев», а дальше идёт то, чего Афанасьев не писал.

Мораль в конце. «Так банник наказал того, кто не уважал стариков». Записи так не кончаются: они кончаются правилом или ничем.

Единый портрет на все губернии. «Банник выглядит как старик ростом с ребёнка, с угольными глазами и длинной бородой». В записях внешность то есть, то нет, и совпадает редко. Сводный портрет — всегда работа пересказчика.

Готовый обряд с точными словами. Настоящие записи описывают, что люди делали, а не что надо делать: оставить воду, положить кусок хлеба с солью, не унести веник в избу. Пошаговый заговор, поклоны на четыре стороны и привязка к фазе луны сочинены недавно. Рядом обычно стоит и дата, которой не может быть: «в 1873 году крестьянин Иван Петров из деревни Малые Вязы». Полевая запись даёт год записи, а не год происшествия, и фамилию пострадавшего почти никогда не называет.

Отдельно стоит сказать вот что. Тексты, сочинённые в сети, — не обязательно подделка, и презирать их не за что. Интернет рождает собственный фольклор, и фольклористы давно за ним следят. Хрестоматийный случай — Слендермен: персонаж появился в 2009 году на форуме, из пары фотомонтажей и нескольких строк текста, а дальше пользователи сообща досочинили вокруг него целый круг историй. Американский исследователь Эндрю Пек разобрал этот случай в статье 2015 года. Обманом это никто не считает: сетевая история и не притворялась записью XIX века.

Проблема не в том, что текст написан сегодня. Проблема в том, что он надевает чужой паспорт — приписывает себе деревню, век и собирателя, которых у него нет. Честная формула для рассказа без источника существует и звучит не стыдно: «так рассказывают», «в пересказах встречается».

Как проверить рассказ за пять минут

Порядок простой, и работает он для любого поверья, не только для банного.

1. Найдите место и человека. Не «на Русском Севере», а район, деревня, имя, отчество, год рождения. В приличной публикации они есть всегда.
2. Найдите издание и проверьте, что оно существует. Сборник, составитель, год, том и номер текста; каталог Российской государственной библиотеки открывается за минуту.
3. Откройте страницу, а не пересказ. Половина ошибок в сети — это верная ссылка на книгу, в которой написано другое.
4. Ничего не нашли — не выбрасывайте текст, а переоформите. «Так рассказывают» — законная формулировка, и ею вы никого не обманете.

Где читать сами записи, если захочется дальше. Северные тексты собрала Ольга Черепанова в книге 1996 года: больше четырёхсот рассказов из Новгородской, Псковской, Архангельской, Вологодской и других областей. Наталья Дранникова и Ирина Разумова издали в 2009 году собрание по Архангельской области — с указателем персонажей и указателем мест записи, ровно тем, что нужно для проверки. Сибирские былички о баннике с паспортами выложил иркутский Региональный центр русского языка, фольклора и этнографии, а главу «Баенник» у Максимова читают за полчаса: она есть в открытом доступе целиком.

Мифы

Вывод

Быличка — самый скромный жанр из всех, что живут вокруг бани. В ней нет ни морали, ни портрета, ни красивого финала: человек рассказывает соседу, что однажды случилось с ним или с его матерью, и на этом всё. Именно скромность и делает её проверяемой. У полевой записи есть адрес: село, район, фамилия рассказчика, год рождения, том и номер. Есть диалект, который не подделаешь. Есть право слушателя не поверить — «отткудова кто знает». У сочинённого текста ничего этого нет, зато есть гладкий язык, готовый заговор и вывод в конце.

Встретив очередной рассказ про банника, задайте три вопроса: кто рассказал, где записали, кто издал. Ответов нет — читайте как занятную выдумку, это тоже законное чтение, просто другого жанра. Ответы есть — вы держите голос женщины, родившейся в 1915 году, и она говорит своими словами про свою баню. Дальше можно пойти к самому персонажу и к остальным веткам куста — они собраны в карточке банника. А можно затопить свою баню и спросить у старших в семье, не рассказывали ли им чего-нибудь такого. Записи так и берутся.