Московские торговые бани рубежа XIX–XX веков: разряды, цены, порядки

Шестьдесят бань или сорок: откуда берётся цифра

Начнём со слова. Торговая баня — это баня на продажу, в отличие от домашней, своей, куда посторонний не заходил; откуда взялись оба имени и как они попали в закон, разобрано в истории банного дела на Руси. В городе, где полтора миллиона человек снимали углы и комнаты без всякой ванны, торговая баня работала как обычная городская служба, вроде водокачки или конки.

Теперь число. Оно гуляет от сорока до семидесяти, и полезно понимать почему.

Владимир Гиляровский, репортёр, знавший Москву изнутри, вспоминал: «в Москве было шестьдесят самых разнохарактерных, каждая по-своему, бань». Писал он про восьмидесятые и девяностые годы, а книгу «Москва и москвичи» выпустил в 1926 году — то есть считал по памяти, через три десятилетия.

Историк Игорь Орлов, разбиравший советское коммунальное хозяйство, приводит счёт по отчётности: «в Москве до Первой мировой войны работали 62 бани, пропускавшие в день 238 тыс. человек». Воспоминание и документ почти сошлись, и это редкая удача.

А москвовед Алексей Дедушкин в разборе для «Архнадзора» называет совсем другие числа: около семидесяти казённых и торговых бань в 1787 году и порядка сорока известных бань к концу XIX века.

Расхождение объясняется одним и тем же, и это стоит назвать прямо: считали разное. Одни списки складывали строения, другие — заведения с вывеской, третьи — отделения и номера внутри одного здания, четвёртые — только «известные» бани, те, что попали в путеводители и в память горожан. Единицы счёта разные, поэтому и суммы разные; ошибки тут нет ни у кого. Бани к тому же открывались и прогорали, меняли хозяев и названия по фамилии владельца. Единого реестра в открытом доступе нет, так что честнее держать в голове вилку, а не точку.

Зато вторая цифра Орлова говорит больше, чем число вывесок. Возьмём её всерьёз. По воскресеньям бани для публики закрывались, значит рабочих дней в неделе оставалось шесть. Шесть раз по 238 тысяч — это около миллиона четырёхсот тысяч человек за неделю. Москвичей по переписи 1912 года насчитали 1 617 157. Выходит, что все городские бани, работая на полную, за неделю успевали пропустить почти весь город.

Оговорка обязательна: пропускная способность — величина расчётная, места на лавках, умноженные на смены, а не подсчёт реально помывшихся. Никто не проверял, приходили ли эти 238 тысяч каждый день. Но порядок задан верно, и из него растёт всё остальное. Банное хозяйство Москвы было устроено ровно под одну задачу — вымыть весь город раз в неделю, в субботу. Разряды, цены, расписание и штат выросли из этой недельной арифметики.

И ещё одна рамка, которую легко потерять по дороге: всё, что здесь посчитано, — про столицу. Шесть десятков заведений, лестница из четырёх ступеней, водопровод и дровяные плоты — это устройство большого города с полутора миллионами жителей. В уездном городе бань было две-три, а в деревне баня оставалась домашней, топилась во дворе и никаких разрядов не знала. Московские цифры описывают Москву и ничего не говорят о России в целом.

Разряды: пятак, гривенник, двугривенный, полтинник

Слово «разряд», привычное на нынешних банных вывесках, в старых описаниях почти не встречается. Отделения называли по цене — «полтинное», «пятикопеечное» — или по публике: «дворянское», «простонародное». Смысл тот же: под одной крышей работали залы разного качества, и человек у кассы сам говорил, куда идёт. Гиляровский описывает это в одну строку: «Богатые и вообще люди со средствами шли в „дворянское“ отделение. Рабочие и беднота — в „простонародное“ за пятак».

Нижняя ступень — пятак, пять копеек. Посетитель получал общую мыльню: каменные или деревянные лавки, краны с горячей и холодной водой, шайку — низкую круглую бадью с ручками, в которой воду и носили, и смешивали до нужной температуры. Рядом стояла парная с каменкой, печью, заваленной сверху булыжником: на раскалённый камень плещут воду, и она обращается в пар. Бельё своё, простыни не выдают.

Дальше шёл гривенник, десять копеек, — то же мытьё, но чище и просторнее. Такую среднюю ступень называет Дедушкин.

Выше начиналось дворянское. У Суконных бань на Болоте Гиляровский описывает двадцатикопеечное дворянское отделение, полюбившееся местному купечеству. Двугривенный — двадцать копеек. И вот тут стоит остановиться: слово «дворянское» к этому времени означало не сословие посетителя, а класс обслуживания. Дворянство на входе никто не проверял, проверяли двугривенный. В таком зале мылись купцы, подрядчики, приказчики — все, кому было чем платить, и никого это не смущало.

Верх общей лестницы — полтинное отделение, пятьдесят копеек. Гиляровский рисует его одной сценой: девятый час утра, у входа в Сандуновские бани со Звонарского переулка стоит швейцар в ливрее, а публика поднимается купаться в бассейне во втором этаже. Отдельно от общих залов держали номера — комнаты на время, которые снимали семьями и компаниями и платили не с человека, а за комнату целиком.

Единого городского прейскуранта не было: у каждого хозяина висел свой, и названия цеплялись к ступеням по-разному. Дедушкин для конца века перечисляет отделения в пять, десять и пятьдесят копеек, а Гиляровский зовёт дворянским зал за двугривенный. Так что таблица выше — не прайс, а лестница, по которой шли цены.

Верхнюю её точку задавали Сандуновские бани: как в одном заведении сошлись и самая дешёвая лавка, и самый дорогой номер в городе, разобрано в отдельном рассказе о них; здесь Сандуны интересны только как край шкалы.

Дешевле пятака было одно — оптом. «В „простонародные“ бани водили командами солдат из казарм; с них брали по две копейки и выдавали по одному венику на десять человек», — пишет Гиляровский. Один веник на десятерых и есть цена вопроса: веник с начала восьмидесятых годов стал платным, копейка за штуку, и на казарменной команде экономили именно на нём.

Теперь главное, ради чего вся эта лестница и нужна. О разнице между отделениями Гиляровский говорит прямо и коротко: «Вода, жар и пар одинаковые, только обстановка иная». Каменку топил один истопник, вода шла из одного ввода. Между пятаком и полтинником стояли зеркала в раздевальне, чистые простыни на мягких диванах, вышколенная прислуга и отсутствие очереди — а не другой пар. Разряд в московской бане продавал обстановку вокруг пара. Кто это понимал, шёл в пятикопеечное отделение и парился ровно так же, как сосед за полтинник.

Что стоил пятак: цена бани рядом с заработком

Сама по себе цифра «пять копеек» ничего не говорит. Переведём её в понятные величины — и сразу оговорим, чем этот перевод хорош и чем плох.

Заработки и хлеб мы возьмём из «Свода отчётов фабричных инспекторов». Средняя годовая зарплата фабрично-заводского рабочего в России составляла 243 рубля в 1910 году и 264 рубля в 1913-м — около 22 рублей в месяц. Московский подёнщик, то есть работник, нанятый на день, получал в 1913 году 105 копеек за день. Пуд ржаного хлеба стоил в Москве того же года 125 копеек, а в пуде 16 с лишним килограммов, значит килограмм чёрного хлеба обходился в семь-восемь копеек.

Отсюда счёт:

• Пятак — двадцатая часть дневного заработка подёнщика и примерно две трети килограмма ржаного хлеба.
• Гривенник — десятая часть того же дня.
• Полтинник — почти половина дневного заработка подёнщика и около сорок четвёртой части месячного заработка фабричного рабочего.

Вторую шкалу даёт сам Гиляровский, и она хороша тем, что все цены в ней названы в одной главе про одни и те же годы. Банщики шили себе опойковые сапоги с высокими кожаными калошами у своего портного, и это было событием: «они стоили тринадцать рублей». Тринадцать рублей — это двести шестьдесят походов в простонародное отделение, пять лет еженедельной бани. Знаменитый московский доктор Захарьин ездил к купцам, объевшимся на масленице блинами, и брал за визит, по словам Гиляровского, «по триста и по пятисот рублей»: один такой выезд равнялся шести-десяти тысячам пятикопеечных помывок. Из такого сопоставления видно, на чём держалось дело: заведение зарабатывало не ценой, а потоком.

Прибавьте к билету всё, что покупали вокруг него: веник, мочалку, мыло, чай, стрижку, чаевые парильщику. Семья из четырёх человек, ходившая раз в неделю в пятикопеечное отделение, тратила на баню около двадцати копеек за раз плюс веники — примерно один дневной заработок подёнщика в месяц. Для рабочего бюджета это ощутимая, но подъёмная статья. Полтинное отделение при таком доходе не рассматривали вовсе, и дело было не в одном разе: зайти туда однажды мог почти каждый, ходить каждую субботу — почти никто.

Оговорка о точности. Гиляровский описывает восьмидесятые и девяностые годы, а заработки и цены на хлеб взяты из статистики 1910–1913 годов. За двадцать лет деньги сдвинулись, поэтому такой пересчёт показывает соотношение, а не сумму. Это прикидка, а не смета.

Банная неделя: от небанного понедельника до закрытого воскресенья

Торговая баня жила не сутками, а неделей, и дни внутри недели были совсем не равны.

Суббота и кануны больших праздников — вершина. «Суббота. С пяти-шести утра двери бань не затворяются», — пишет Гиляровский. Люди шли сплошным потоком с рассвета до ночи, и в иных банях за такой день расходилось до трёх тысяч веников. Очередь при этом стояла не на улице, а внутри: у кранов выстраивались вереницы моющихся с лёгкими липовыми шайками, которые к тому времени сменили прежние тяжёлые дубовые. Узким местом бани был не вход и не полок, а кран с горячей водой.

Почему банным днём стала именно суббота, объясняют две привычки, сошедшиеся в одной точке. Первая церковная: к воскресной службе полагалось прийти чистым, и мытьё накануне праздника — обычай куда старше московских торговых бань. Вторая рабочая: воскресенье было единственным нерабочим днём недели, суббота — последним рабочим, и её вечер оставался единственным временем, когда мог вымыться человек, занятый с рассвета до темна. Отдельного распоряжения, которое назначало бы субботу банным днём, в доступных документах нет — но обе привычки указывают на один и тот же день, и заведения под него подстроились. Лучшее доказательство тут от противного: воскресенье, самое свободное для публики время, бани стояли закрытыми, потому что мыться к этому дню полагалось заранее.

Понедельник и вторник в московских банях звали «небанными». Народу приходило мало, и работа шла другая: мальчики мыли бутылки и помогали разливать квас, которым в банях торговали. Веники, наоборот, вязали в банные дни — посуду можно вымыть загодя, а свежий веник впрок не наготовишь. Баня в понедельник переставала быть баней и становилась хозяйством при бане.

Воскресенье бани для публики закрывали совсем. И вот тут появляется деталь, из-за которой расписание перестаёт быть расписанием. «Воскресенье — бани закрыты для публики», а в пустой раздевальне собираются свои: приезжает Пётр Кирсаныч, сапожник из Каретного ряда, снимать мерки и привозить готовые сапоги. Закрытый день превращал раздевальню в приёмную для работников.

Порядок внутри был такой. Сначала раздевальня: посетитель раздевался, оставлял вещи под присмотром раздевальщика, в дорогом отделении получал простыню. Дальше мыльня — зал с лавками и кранами, где брали шайку, набирали воду и мылись. Оттуда шли в парную, на полок, ступенчатую деревянную лежанку у потолка, где парились веником; наверху всегда жарче, поэтому новичка сажали ниже. Потом возвращались в мыльню окатиться и домыться — и снова в раздевальню, отдыхать и пить квас или чай.

Мужчины и женщины мылись врозь, и этого требовал закон: сенатский указ 1743 года запретил мужскому и женскому полу париться в торговых банях вместе. Текст указа и обстоятельства, при которых он появился, разобраны по архивным документам в истории бадерных бань Петербурга. Большие московские заведения держали два самостоятельных отделения с разными входами, маленькие делили неделю по дням.

Кто работал в бане и как назывались эти работники

Хозяин бани часто вообще не показывался в мыльне. Между ним и работниками стоял человек, чьё звание сегодня не вспомнит никто.

Кусочник. Так в московских банях звали арендатора, державшего заведение на откупе. Он платил владельцу аренду — «разную, смотря по баням, от двадцати до ста рублей в месяц», — а взамен распоряжался всем залом. На кусочниках же висели все обязанности: они «должны были стирать диванные простыни, платить жалованье рабочим, кормить их и мальчиков», отвечать за чистоту бань и за пропажу вещей у моющихся. Хозяину схема была удобна: деньги приходили ровно, а возня с людьми и убытки доставались арендатору.

Парильщик. Самая тяжёлая работа и самое странное положение. Парильщики, пишет Гиляровский, жалованья не получали вовсе, а «половину своих „чайных“ денег должны были отдавать хозяину». Смена шла бесконечно: «С пяти часов утра до двенадцати ночи голый и босой человек, только в одном коротеньком фартучке от пупа до колена, работает беспрерывно всеми мускулами своего тела, при переменной температуре от 14 до 60 градусов по Реомюру». Шкала Реомюра сегодня не в ходу; переведём — это примерно от 17 до 75 градусов Цельсия. Десятки раз за смену человек проходил путь от прохладной раздевальни до раскалённого полка и обратно. Богатый железнодорожный подрядчик Губонин ходил в бани с компанией и давал «по рублевке каждому парильщику „на калач“» — и половина этой рублёвки тут же уходила наверх.

Банщик и банщица. Обслуживали моющихся в мужском и женском отделениях: подносили шайки, тёрли мочалкой, окатывали. В женских отделениях держали и свой набор процедур: «Первым делом — для белизны лица — заваривали в шайке траву-череду». Что осталось от этой профессии сегодня и чем занят банщик в современном заведении, разобрано отдельно.

Раздевальщик. Принимал одежду, стерёг вещи, подавал простыню, устраивал гостя на диване. Тоже жил на чай и тоже платил взносы кусочнику. Раздевальня была самым нервным местом заведения: именно за пропажу вещей отвечал арендатор.

Мальчики. Подростки-ученики. Они работали при раздевальнях, помогали цирюльникам, мыли бутылки, разливали квас, а заодно обучались стричь ногти и срезать мозоли. Из мальчика вырастал банщик, из банщика иногда получался кусочник; других лестниц в этом ремесле не было.

Цирюльник. Он примащивался в уголке раздевальной и делал куда больше, чем стриг и брил: пускал кровь, ставил банки и пиявки, выдёргивал зубы, срезал мозоли. Для человека без денег на доктора баня заодно работала приёмным покоем — со всеми последствиями, которые из этого следуют.

Бабки-костоправки. Работали только в простонародных отделениях: правили вывихи, правили животы, заговаривали грыжу. Это запись практики, а не рекомендация: заговор грыжи лечением не был тогда и не стал сейчас.

Были у московских банщиков и свои поставщики — портной Иона Павлов на Маросейке и тот самый сапожник Пётр Кирсаныч. Оба обслуживали не бани, а именно банщиков: землячество внутри ремесла держалось поколениями. Сложите это вместе, и получится не предприятие с зарплатной ведомостью, а гнездо мелких промыслов, где почти каждый кормился с чаевых и делился ими вверх.

И сразу оговорка, без которой раздел читать нельзя: почти всё, что здесь названо, известно от одного человека. Где у Гиляровского кончается устройство работы и начинается колоритная подробность, разобрано ниже, в разборе мифов.

Вода и дрова: на чём держалось банное дело

Баню в Москве нельзя было поставить где угодно. Ей нужны были две вещи, обе тяжёлые.

Первая — вода. «Почти все московские бани строились на берегах Москвы-реки, Яузы и речек вроде Чечеры, Синички, Хапиловки и около проточных прудов», — пишет Гиляровский. Речек этих на карте города давно нет, их убрали в трубы, но старые банные адреса читаются именно по ним. Если реки рядом не было, копали пруд во дворе: он набирался медленно, а в субботу баня вычерпывала его быстро.

Городской водопровод помогал, но дела не решал. К 1892 году Мытищинский водопровод довели до полутора миллионов вёдер в сутки. Ведро — старая мера, около двенадцати литров. Посчитайте: полтора миллиона вёдер на миллионный город — это примерно восемнадцать литров на человека в сутки, и это вся вода, какая ему полагалась, вместе с питьём и стиркой. Одна шайка забирает столько целиком. Поэтому баня брала воду откуда придётся и держала запас в собственных баках и прудах.

Как это работало на деле, Гиляровский рассказывает лучше любой схемы. Мытищинская вода приходила в водоразборный бассейн на Лубянской площади, откуда её брали водовозы, и «по мере наполнения бассейна сторож запирал краны». Со сторожем можно было договориться, и договаривались: пруд во дворе Челышевских бань, всегда полный, однажды высох, бани остались без воды, а на другой день вода вернулась. От человека с ключами зависело, будет ли в субботу баня.

Дальше сеть росла быстро. К 1903 году подача дошла до четырёх миллионов вёдер в сутки, и в том же году заработала Рублёвская станция, взявшая воду из Москвы-реки выше города, где она была чище всего. Связь тут прямая: баню с бассейном во втором этаже на прудовой воде не построишь.

Вторая тяжёлая вещь — дрова. «Топили в старые времена только дровами, которые плотами по половодью пригонялись с верховьев Москвы-реки, из-под Можайска и Рузы, и выгружались под Дорогомиловым, на Красном лугу». Отсюда видна и уязвимость дела: половодье бывает раз в год, значит и топливо приходило в город раз в год, большой водой. Недобрал хозяин плотов весной — зимой топить нечем.

Вывод из этого простой, и он объясняет старые банные адреса лучше любой легенды: московская торговая баня стояла там, где сходились вода и дровяной причал. Ни того ни другого хозяин не выбирал.

Что изменилось после 1917 года

Разряды кончились быстро и по документам.

В августе 1918 года декретом ВЦИК бани муниципализировали — отобрали у владельцев и передали городу. В апреле 1920 года их отдали в ведение коммунальных отделов исполкомов. А 30 сентября 1920 года Совнарком принял декрет «Об обеспечении населения Республики банями»; «Известия» напечатали его 6 октября. Местные власти обязали давать горожанам «банную помощь». Задача была не про удовольствие: вместе с Гражданской войной по стране шёл тиф.

С кассы исчезла лестница цен — платить за зеркальную раздевальню стало некому. Исчез и кусочник: арендная схема кончилась вместе с арендой. Как после этого оплачивали труд парильщика, доступные читателю документы не говорят, поэтому додумывать не будем.

А дальше начинается арифметика, ради которой всё предыдущее и считалось. До Первой мировой в Москве работали 62 бани на 238 тысяч человек в день при полутора с лишним миллионах жителей. К 1929–1930 годам, по данным Орлова, «в столице на 2,7 млн человек приходилось всего 44 бани с пропускной способностью 190 тыс. человек». В 1931 году бань насчитали 51 — рост пошёл, но разрыв не закрылся. Город вырос почти вдвое, заведений стало на треть меньше, пропускная способность просела.

Отсюда и главная цифра всего этого текста. Норматив предполагал 52 помывки в год, то есть раз в неделю, ровно как считали дореволюционные хозяева. Выходило же, по подсчётам Орлова, девять-десять помывок на жителя в год — потребность в банях удовлетворялась максимум на пятую часть. Московская баня перестала быть торговой и стала дефицитом. Очередь у крана в субботу превратилась в очередь на улице.

Слово «разряд» пережило и владельцев, и декреты: в московских банях так до сих пор называют залы разной цены, только вместо дворянского и простонародного появились обычный и высший. Часть дореволюционных зданий дожила до наших дней и работает — их истории заслуживают отдельного разговора. Общая же картина невесёлая: Дедушкин пишет, что за последние тридцать-сорок лет подавляющее большинство московских бань закрылось, а многие здания снесли. Центральные (Хлудовские) бани, открытые в 1893 году, исчезли в начале девяностых.

Откуда взялось «Европа не мылась»

Про московские бани почти невозможно прочитать текст, в котором рано или поздно не появится фраза: а вот в Европе-то не мылись. Разберём её спокойно — не потому, что она кого-то обижает, а потому, что она заслоняет саму московскую баню.

Утверждение обычно звучит так: в Средние века в Европе бань не было, мыться считалось вредным, отсюда чума и холера, а на Руси мылись каждую неделю и потому эпидемий не знали. Ни одна часть этой конструкции проверки не выдерживает.

Бани в средневековом европейском городе были, и не одна. Медиевистка Элеанор Янега приводит по Парижу цифру: к 1292 году в городе работало не меньше двадцати шести бань, по другим подсчётам — больше тридцати. В Саутуорке, городке напротив Лондона через Темзу, насчитывали восемнадцать горячих бань. Историк Андрей Миллер называет близкие числа по другим городам: двадцать девять бань в Вене, девять в маленьком Нюрнберге, двадцать пять банщиков с лицензией в цехе Франкфурта к концу XIV века. Счёт у разных авторов расходится, потому что считают по разным спискам — податным, цеховым, городским, — но вывод один и тот же.

Парижские банщики держали свой цех, и его устав записан в «Книге ремёсел», своде правил, составленном при парижском прево Этьене Буало. Правила выглядят до странности знакомо: паровая баня стоила два денье, полное купание — четыре (денье — мелкая французская монета), зазывать посетителей до рассвета запрещалось, а по воскресеньям и городским праздникам бани не топили — ровно как московские четырьмя веками позже.

Бани в Европе действительно исчезли — но позже и не поэтому. Резкий спад приходится на XVI век. Эразм Роттердамский в 1526 году записал: двадцать пять лет назад в Брабанте не было ничего моднее общественных бань, а сегодня их нет — новая болезнь научила нас их избегать. Причины называют разные, и, скорее всего, они сложились вместе: эпидемии, вспышка сифилиса на рубеже XV и XVI веков, дороговизна дров по мере вырубки лесов вокруг городов, церковные нападки на совместное мытьё. Позже подключилась и медицина: врачи раннего Нового времени учили, что горячая вода размягчает кожу и открывает поры, а через открытые поры зараза входит в тело. Отсюда пошла «сухая чистота» — обтирания и частая смена белья вместо мытья; эту перемену подробно разобрал французский историк Жорж Вигарелло. Но всё перечисленное — раннее Новое время, а не тысяча лет Средневековья.

Миф склеивает две разные эпохи. Он берёт привычки XVI–XVIII веков и растягивает их на всё предшествующее тысячелетие. Сложился он не в источниках, а в XIX веке, когда просвещённой публике понадобилось «тёмное» Средневековье как фон для собственного прогресса. И заметьте, кому этот миф льстил в исходной, европейской версии: не русским, а самим европейцам.

Русская половина мифа проверяется ещё быстрее. Утверждение, будто баня уберегла страну от эпидемий, разбивается о собственную московскую историю. Чума 1770–1772 годов выкосила Москву — город, полный торговых бань. По официальным отчётам к концу ноября 1771 года умерло около пятидесяти тысяч человек; врач Александр Судаков насчитал 56 907; Екатерина II в письме 1775 года писала о более чем ста тысячах. С июля по ноябрь 1771 года в городе умирало больше тысячи человек в день.

И вот что сделали с банями тогдашние власти. Как пишет историк Александр Сироткин, среди санитарных мер, принятых под руководством Петра Еропкина, была и такая: торговые бани запечатали. Ровно то же делали европейские города во время эпидемий, и по той же причине — толпа голых людей в тесном сыром помещении разносит заразу быстрее всего. Это не значит, что баня бесполезна для чистоты. Это значит только, что чуму переносят блохи и грызуны, а не немытая кожа, и еженедельная помывка от неё не спасает.

И последнее, самое важное. «Какой народ чище» — вообще не исторический вопрос. У него нет ни единицы измерения, ни сопоставимых данных: сравнить частоту мытья в Москве и в Кёльне одного и того же года нельзя, потому что таких записей не вёл никто нигде. Записки путешественников тут не помогают: человек в дороге пишет о том, что его удивило, а не о том, что было обычным. Есть только то, что попало в документ: сколько бань стояло, сколько стоил вход, кто в них работал. Остальное — не вывод, а самооценка, переодетая в историю. Что на самом деле сказано о русской бане в летописях и у иностранных путешественников и как эти тексты читать, разобрано отдельно. Отдельно стоит и античная линия: римские термы устроены иначе и работали в другом масштабе, так что из их исчезновения ничего не следует о том, мылся ли горожанин пять веков спустя.

А самый честный довод против мифа лежит в московских цифрах, которые мы уже посчитали. В городе с сильнейшей банной привычкой на полтора миллиона жителей приходилось шесть десятков бань, а через десять лет после революции москвич мылся девять-десять раз в год при норме пятьдесят два. Еженедельная баня была целью, к которой город тянулся, а не бытом, который у него уже был. И это интереснее спора о том, кто чище: здесь виден живой человек, который в субботу с пяти утра стоит в очереди с липовой шайкой.

Мифы

Вывод

Московская торговая баня рубежа веков была рассчитана ровно на одну задачу: вымыть весь город раз в неделю, в субботу. Из этой задачи выросло всё остальное — шесть десятков заведений, лестница цен от пятака до полтинника, номера для тех, кто не хотел общей лавки, два тихих дня на квас и посуду, одно закрытое воскресенье. И два условия, которых хозяин не выбирал: вода под боком и дровяные плоты по весне.

Задачу эту город не решил ни до революции, ни после. Полтора ведра воды на человека в сутки, очередь у крана, парильщик, который восемнадцать часов стоит в жаре без жалованья, а через десять лет после декретов — девять помывок в год вместо пятидесяти двух. Всё это проверяется: по мемуарам очевидца, по статистике заработков, по декретам и по отчётам коммунального хозяйства.

Спор о том, кто в мире мылся чаще, к этой картине не добавляет ничего и заслоняет живых людей: кусочника с ключами от бельевой, мальчика, который в понедельник моет бутылки, человека с липовой шайкой в субботней очереди. А самое полезное, что можно унести отсюда, — фраза Гиляровского о том, что вода, жар и пар везде одинаковые, а разной бывает только обстановка. Она верна и сегодня: разница между дорогой и дешёвой баней почти всегда лежит в раздевальне и в очереди, а не в парной.