Третий пар — банников: как в деревне делили очередь в баню

Что такое пар, если это не облако над каменкой

Начнём со слова, потому что на нём спотыкается весь разговор.

Сегодня «пар» — это то, что вырывается из-под ковша. В записях XIX века у слова было и второе значение, бытовое и скучное: смена моющихся. Партия людей, которая зашла в баню, помылась и вышла, освободив полок следующим.

Проверять эту догадку не приходится — собиратели сами подставляют синоним. Сергей Максимов в книге «Нечистая, неведомая и крестная сила» 1903 года пишет, что все боятся «четвертой перемены или четвертого пара»: перемена и пар у него одно и то же. Елена Левкиевская в главе «Банник и обдериха» расшифровывает ещё короче — нельзя ходить в баню «в третий пар», то есть в третью смену. Марина Власова в словаре «Русские суеверия» говорит совсем прямо: банные хозяева моются в четвёртый или в третий пар, то есть после двух или трёх смен побывавших в бане людей.

Значит, формула «третий пар — банников» говорит не о третьем заходе на полок и не о третьем ковше на камни. Она говорит о третьей партии людей за вечер.

Разница большая. Заход на полок длится минуты, за вечер их бывает и пять, и семь, и никто их суеверно не считает. Смена — это целая группа, которая пришла, разделась, помылась, попарилась и ушла. Между первой и четвёртой сменой проходит несколько часов: за окном темнеет, а баня из раскалённой становится тёплой.

Почему мылись сменами, а не всей семьёй разом, объясняется без всякой мистики: не помещались. Дмитрий Зеленин в «Восточнославянской этнографии» описывает деревенскую баню как сруб длиной четыре-шесть метров и шириной около четырёх, высотой немного больше двух, причём в эти метры входит и предбанник, где раздевались. Полок в такой коробке один, в рост человека, с двумя-тремя ступенями. Вшестером тут не развернуться, а во дворе живёт большая семья, и топить второй раз ради опоздавших никто не станет: дрова, вода, полдня работы.

Отсюда и очередь. А где очередь, там первый и последний — и всё интересное начинается с последнего. У него даже дело называлось по-своему: замывать баню. Так, по записи Левкиевской, говорили про того, кто идёт в последний пар: домывается после всех и оставляет постройку.

Кто за кем шёл: очередь деревенского банного дня

Тут придётся сразу сказать неприятное: очередь записана хуже, чем запрет.

Собиратели ловили страшное и удивительное, а кто за кем идёт мыться, казалось им бытовой мелочью, не стоящей чернил, — примерно как нам не приходит в голову описывать, в каком порядке домашние занимают ванную. Максимов, скажем, называет число очередей и про их состав молчит. Поэтому порядок мы складываем из обмолвок, и получается не закон, а обыкновение.

Обыкновение выглядит так: первыми в баню идут мужчины, за ними женщины с детьми, последними моются чужие — сосед, работник, прохожий, кто-то из дальней родни. Оговорка тут обязательна: это реконструкция по разрозненным упоминаниям, а не выписка из одной тетради, и в соседних деревнях порядок мог стоять иначе.

Что единого порядка не было, видно по самим записям. Максимов приводит по Владимирской губернии правило совсем другого устройства: «мыться в банях не грешно только мужним женам, а вдовам и девицам грешно». Тут очередь делится не на мужчин и женщин, а по семейному положению. А в быличке, которую приводит Левкиевская, все перемылись, и напоследок пошли вдвоём мать с ребёнком: последняя смена здесь не гости и не работник. Быличка — короткий устный рассказ о встрече с нечистой силой, который рассказчик подаёт как случай из жизни; как такой рассказ устроен изнутри, разобрано в материале про былички о баннике.

Гость в этой очереди — фигура особая, и обычай тянет его в разные стороны. Дорогого гостя с дороги вели в баню первым: сначала попарить, потом кормить и укладывать. Так рассказывают, и знак почёта читается сразу — человеку отдают лучший жар. А сосед, пришедший помыться на готовое, вставал в конец, туда, где смены уже пересчитаны и до банникова пара рукой подать.

Время известно точнее всего остального. Максимов пишет, что «банная пора в деревнях обыкновенно полагается около 5—7 часов пополудни». Отсчитайте от этой точки три смены по часу с небольшим — и вы окажетесь в темноте. Четвёртый пар летом это поздний вечер, зимой уже глухая ночь.

И у очереди была своя вежливость, записанная не менее твёрдо, чем страшное. Иркутский Региональный центр русского языка, фольклора и этнографии собирает рассказы русских старожилов Байкальской Сибири, и там есть отдельный зарок: «Торопить, говорят, нельзя человека, когда он моется. Хозяин не возлюбит. Погубит» — записано в посёлке Шелопугино в Забайкалье. Постучать в дверь и поторопить того, кто занял полок, — поступок, за который спросит не сосед. Саму эту запись, с именем рассказчицы и полным паспортом, разбирают среди четырёх сибирских текстов там, где показано, как устроен рассказ о встрече с духом бани.

Куда в этой очереди попадал банников пар

Теперь то самое место, ради которого статью и открывают.

Максимов формулирует так: «Верят, что баенник всегда моется после всех, обыкновенно разделяющихся на три очереди, а потому четвертой перемены или четвертого пара все боятся». И добавляет, что приходит хозяин не один: «После трех перемен посетителей, в бане моются черти, лешие, овинники и сами банники».

Заметьте логику. Банник не вклинивается в середину списка и не отбирает чужую смену. Он занимает место сразу за последним человеком — тот самый пар, который иначе остался бы пустым.

Зеленин записывает ту же схему независимо, в другой книге и через четверть века: «После того как в бане вымоются три пары, наступает очередь банника, он моется в тот же вечер четвертым, и мыться кому бы то ни было другому в это время опасно». Два больших свода сошлись — довод посильнее, чем десять пересказов в сети.

Отсюда понятно и назначение известного жеста. Уходя, оставляли в кадушке немного воды и хоть маленький кусочек мыла, а веник не уносили в избу: так пишет Максимов, то же перечисляет Зеленин. В логике очереди жест читается без всякого возвышенного смысла: смена сдана, следующему приготовлено. Так же оставляют мыло на полке в общей душевой, когда знают, что за тобой идут. Чем ещё задабривали хозяина бани и какими словами к нему обращались на пороге, собрано в статье о том, кто такой банник.

А теперь любопытное: записи не сходятся даже в том, любит ли банник жар. У Власовой банные хозяева «очень любят париться». У Даля наоборот: банник — «особая порода домовых, злой дух, поселяющийся в бане; пар выживает его временно, а в нетопленной он живет всегда». То есть жар его как раз выгоняет, а хозяином он делается тогда, когда баня остыла и опустела.

Два уважаемых источника говорят об одном существе противоположное, и ошибки нет ни у кого. Просто перед нами не свод правил, а живая речь сотен деревень, а деревни между собой не сверялись.

Третий, четвёртый, а иногда седьмой

С числом та же история, только нагляднее.

Максимов, 1903 год: четвёртый пар. Зеленин: четвёртый. Левкиевская: третий. Власова: «в четвертый или в третий пар (реже — в седьмой)». Иркутские полевые записи, которые ведутся с 1981 года: «Запрещено идти в баню после третьего (иногда — четвертого) пара».

Сложите: три, четыре, семь. Между крайними записями больше века, и за это время число так и не устоялось.

Первое, что приходит в голову, — спорят собиратели: кто-то плохо расслышал, кто-то округлил. Объяснение не работает, потому что расхождение сидит внутри одной и той же записи. У Власовой третий и четвёртый стоят рядом, в иркутском материале тоже — «третьего (иногда — четвертого)». Никто ни с кем не спорит.

Посмотрите заодно на фразу Максимова целиком: в ней оба числа сразу. Три — это сколько раз моются люди. Четыре — номер пара, который остаётся хозяину. Пересказчик, запомнивший «три очереди», получает «третий пар опасен»; запомнивший «четвертого пара все боятся» — четвёртый. Одна запись, два счёта, и оба честные.

Вторая причина глубже. Число зависело от того, сколько смен помещалось в вечер. Где двор большой и соседи ходят в чужую баню, там людских паров набиралось шесть, и хозяину доставался седьмой. Где дом маленький, хватало двух, и опасным становился третий. Правило звучало как арифметическое, а работало как порядковое: не «после трёх», а «после всех».

И вот тут седьмой пар делает всю работу разом. Если бы запрет описывал что-то измеримое — духоту, остывшую печь, тяжёлый воздух, — он не мог бы съезжать на седьмое место. Ни одна физическая величина не ждёт седьмой смены, чтобы стать опасной. А порядковое место «сразу за последним человеком» ждёт ровно столько, сколько нужно.

Единица измерения здесь — хвост очереди. Не заход, не час, не градус.

Отсюда видно и другое: в разных краях у хозяина бани разное не только число, но и имя с нравом. На Пинеге и Мезени парной распоряжается обдериха, северный женский хозяин бани, и правила там свои. Общее у всех версий одно: последняя смена не человеческая.

Где смены не считали вовсе

Если бы поверье держалось на числе, оно везде выглядело бы одинаково. Оно не выглядит.

Николай Никифоровский издал в Вильне в 1907 году свод «Нечистики» по материалам Витебской Белоруссии. Хозяина бани там зовут лазник — от «лазня», то есть баня. Счёта смен у Никифоровского нет вовсе: лазнику «несвободны» те, «кто вздумал бы мыться в бане позже полночи», и он бросает в таких мусором. Не третий пар и не четвёртый, а час.

Тем же часом мерят и в Забайкалье. «После двенадцати-то нельзя мыться в бане, после двенадцати уже, говорит, банный заход заканчивается» — записано в селе Катаево Петровск-Забайкальского района. «Заход» тут означает не подход к полку, а отведённые сутками часы, когда баня открыта для людей; полночь их закрывает.

Третий способ отмерить чужое время — календарь. Юлия Шеваренкова разбирает современные нижегородские записи, и в деревне Вякшенер Тоншаевского района в 2011 году рассказчица объясняет запрет так: «В воскресенье ли какой в праздник в баню сходишь, дак, как говорит, смолой вымоешься». Про смены здесь ни слова. В той же логике работает и святочный зарок: «И в бане нельзя мыться в Страшны вечера» — деревня Берёзово под Усть-Илимском. Кто, по поверьям, занимал парную между Рождеством и Крещением, разобрано в материале про святочниц в бане.

Три разных замка на одну дверь: номер смены, час суток, день года. Общее у них одно — у бани есть время, которое человеку не принадлежит. Как именно его отмерять, каждая местность решала сама.

Что в правиле объясняется бытом — и до какой черты

Теперь самое скользкое место, и пройти его надо аккуратно.

К концу банного вечера действительно менялись три вещи, и ни одна из них не требует веры в духов.

Свет. Банная пора начиналась в пять-семь часов пополудни. Три смены — и наступила ночь. Последний моется впотьмах: пол мокрый и скользкий, а разглядеть его нечем. Лучина в сыром горячем воздухе горит плохо, окошко в бане с ладонь.

Тепло. Каменку топят один раз, дальше она только остывает. Первая смена берёт самый жар, четвёртая заходит туда, где уже не парятся, а домываются.

Вода. Её натаскали заранее, вёдрами, из реки или колодца. К последней смене горячей остаётся на донышке, а холодная простояла в кадках полдня, и черпали из них все, кто мылся раньше.

Прибавьте усталость: человек отработал день, потом топил, носил воду, парился. И прибавьте одиночество, о котором прямо говорит байкальский зарок — нельзя замывать баню, то есть мыться последним и одному. Если такому человеку станет плохо, помочь некому: до избы идти через двор, а кричать сквозь бревенчатую стену бесполезно.

Всё вместе объясняет, почему правило было удобно соблюдать. Идти в последний пар и правда не хотелось: темно, тепло ушло, вода мутная, и ты один.

А теперь черта, за которую нельзя. Ни один из названных собирателей не объясняет запрет бытом. Ни Максимов, ни Зеленин, ни Даль, ни Власова, ни иркутские записи не говорят «нельзя, потому что темно и вода грязная». Они говорят: нельзя, потому что моется хозяин. Всё перечисленное выше — наше рассуждение об устройстве бани, а не запись из поля, и выдавать его за содержание источника нечестно.

Разница принципиальная. Быт объясняет, почему правило легко прижилось и держалось. Он не объясняет, откуда оно взялось и почему звучит именно так.

А что не объясняется ничем, кроме самого поверья

Соблазн у этой темы один и очень сильный: объявить каждую примету зашифрованной инструкцией по безопасности. Один раз выходит красиво, на втором шаге начинаются натяжки, на третьем текст перестаёт быть правдой.

Проверить соблазн просто. Возьмите бытовое объяснение и приложите его ко всем записям сразу.

Седьмой пар. Ни темнота, ни остывшая печь, ни мутная вода не умеют дожидаться седьмой смены.

Запрет торопить моющегося. Тот забайкальский зарок из раздела про очередь — за что в нём отвечает физика? Ни за что: постучать в дверь чужой бани одинаково безопасно при любой температуре.

Полночь. Баня в 23:50 и в 00:10 одна и та же, а правило между ними меняется.

Резкая граница вообще. Быт даёт плавное ухудшение: баня остывает постепенно, темнеет постепенно, вода мутнеет постепенно. Поверье ставит порог — до этой смены можно, после нельзя. Между «дальше будет хуже» и «дальше не ходи» лежит скачок, который из остывающей печи не выводится.

И живучесть. В парной с электрической печью, лампой под потолком и водопроводом ни одна бытовая причина не работает: темноты нет, вода не кончается, жар держится ровно. А привычка не занимать чужой заход и не тянуть после всех живёт до сих пор. Значит, держится она не на физике.

Отдельно про угар, потому что этот довод тянут к баннику чаще всего. Отравление продуктами горения — вещь настоящая, в бане по-чёрному её обсуждают всерьёз, но у неё свои цифры и свой разговор про топку и вентиляцию. Правило про третий пар ей не равно.

Вывод отсюда честный и куда более интересный, чем любая натяжка. Часть правила не объясняется ничем, кроме самого поверья. Люди верили, что у бани есть хозяин, что он моется последним и что занимать его место нельзя. Это самодостаточная мысль, и костыль ей не нужен.

Относиться к ней свысока тоже не за что. Человек, который оставлял в кадушке воду и уходил до чужого пара, вёл себя вежливо по отношению к месту, где ему было хорошо.

Что от этой очереди осталось сегодня

Очередь исчезла раньше поверья, и исчезла по-хорошему.

Пока баня была одна на двор и топилась раз в неделю, смены существовали физически: иначе семья просто не помылась бы. Как только горячая вода пришла в дом, а баня стала местом отдыха, делить вечер на партии стало незачем. Вместе с делением ушёл и хвост очереди — то самое место, к которому был привязан запрет. Иркутские собиратели описывают финал словами самих рассказчиков: чёрные бани в деревнях стали редкостью, а в белых банях, как говорят местные жители, баннику места нет.

За те же годы переехало и слово. «Пар» вернулся к облаку над каменкой, а «третий пар» современный человек читает как третий заход в парную — отсюда и путаница, с которой мы начали. Сколько заходов делать сегодня, чем их разделять и кому жар противопоказан вовсе — вопросы не к фольклору, а к материалу о том, кому нельзя в баню.

Живого от очереди осталось немного, и оно симпатичное. Привычка не занимать чужое время: если следом идут дети или пожилые родители, вы не сидите на полке лишние двадцать минут «пока хорошо». Раньше это была примета, сегодня это вежливость.

Дольше прочего держится ветка про одиночество. Правило тут не про пар и не про число смен, а про то, что человека в бане не оставляют одного. Совет уходить из парной вдвоём пережил поверье, которым его объясняли.

Мифы

Вывод

Правило «третий пар — банников» пересказывают чаще, чем проверяют, и при пересказе оно теряет своё главное слово. «Пар» здесь — смена моющихся, а не облако над каменкой и не заход на полок. Речь о том, что баню в деревне делили на партии, и последняя партия людям не принадлежала. А кто шёл в этих партиях первым, записи говорят куда глуше, чем пересказы.

Дальше начинается то, ради чего тему стоит открывать. Число в правиле не стоит на месте: у Максимова и Зеленина четвёртый пар, у Левкиевской третий, у Власовой четвёртый или третий, а изредка седьмой. Разброс от трёх до семи означает, что считали не смены, а хвост очереди: хозяину бани отходило место сразу за последним человеком, сколько бы их ни было.

И последнее, самое важное. Часть запрета удобно ложится на быт, и мы честно назвали, где именно. Но ни один собиратель этого объяснения не даёт, а седьмой пар, запрет торопить моющегося и святочный зарок под него не подводятся вовсе. Значит, часть правила не объясняется ничем, кроме самого поверья, — и это нормальный честный ответ, а не пробел в знаниях.

Дальше удобнее всего в два шага: сначала прочитать карточку самого хозяина бани, потом посмотреть, как из таких зароков собирался связный рассказ о встрече с ним. А в своей бане попробуйте старую привычку без всякой веры: уходя последним, позовите кого-нибудь с собой.