Банник и домовой: почему у хозяина бани самая дурная слава во дворе

Пятеро хозяев одного двора

Крестьянская усадьба — это не дом, а набор построек с разными задачами. В избе живут. Во дворе и хлеву стоит скотина. На задворках, за огородами, сушат и молотят хлеб. Баня стоит дальше всех. И в поверьях у каждой постройки нашёлся свой распорядитель.

Сергей Максимов описал этот порядок так, будто расписывал штат небольшого хозяйства. Начальник в штате один, и сидит он в избе. «Домовому-доможилу приданы в помощь: дворовой, банник, овинник (он же гуменник) и шишимора-кикимора» — так сказано в главе «Домовой-дворовой». Книга «Нечистая, неведомая и крестная сила» вышла в Петербурге в 1903 году.

Фразу стоит перечитать. Банник у Максимова — не отдельная нечисть из страшного рассказа, а помощник домового, наравне с дворовым и овинником. Одна родня, разведённая по постройкам.

Владимир Даль сказал о том же короче. В его толковом словаре банник — «особая порода домовых, злой дух, поселяющийся в бане». Порода домовых: родство признавали и до Максимова.

Елена Левкиевская в своде «Мифы русского народа» (Москва, 2000) отвела хозяйственным постройкам отдельный раздел и начала его с перечня: собственных духов-покровителей имели «баня, гумно, рига, овин, мельница». Домовой у неё остаётся полновластным хозяином дома и двора. Мельницу дальше не разбираем: двор мы считаем от избы до бани, а мельничный хозяин в наших источниках за пределы этого перечня не выходит.

Принцип наименования простой до смешного: как называется место, так зовут и хозяина. Где сушилку зовут овином — там овинник, где ригой — рижник, где работа идёт на гумне — гуменник. Различались хозяева не породой, а адресом.

Пол хозяина к адресу привязан не намертво: на Севере ту же баню в записях держит не банник, а женский персонаж — обдериха. Чем она отличается от банника и в каких деревнях её записывали, разбирает статья про обдериху.

Пятого имени из максимовского штата в таблице нет намеренно: шишимора-кикимора выпадает из ряда по адресу — своей постройки у неё нет, в записях она сидит в самой избе, то есть на территории домового. Что означает само слово и как шишимора связана с шишком и шишигой, разбирает статья про шишигу в бане.

Счёт при этом сходится не всегда, и это важно для всего дальнейшего. Левкиевская отмечает, что домовой и дворовой в записях выступают двойниками и их образы разграничены не везде: где-то хозяин один на дом и двор, где-то их двое. Сами поверья тоже разложены по карте неровно — хорошо развитые у русских и белорусов, они, по её словам, «достаточно слабы на востоке Украины». Так что дальше мы идём не по единой народной системе, а по тому, что успели записать собиратели.

Домовой: единственный, кого звали Кормильцем

Начнём с ближнего конца. С домовым деревня не воевала. Максимов пишет, что домовых там не признают за чертей и считают «за особую отдельную добрую породу». Хозяин избы не просто терпит семью — он «старается даже предостеречь от грядущих несчастий и временной опасности».

Имена подтверждают отношение. По всему лесному северу его звали Суседком и Батанушком. В Вологодской губернии, в Кадниковском уезде, — Кормильцем. В семьях Олонецкого края — «другой половиной». И часто, безо всякой географии, — Доброжилом и Доброхотом. Ни одно из этих слов не годится для нечисти: так зовут старшего родственника, который живёт тихо и в тягость никому не бывает. Прямое слово «домовой» при этом старались вслух не произносить — Максимов замечает, что решится на это не всякий.

Адрес у домового домашний до предела. У Максимова он живёт «и за печкой, и под шестком, поселяется под порогом входных дверей, и в подызбице и на подволока», а охотнее всего сидит в голбцах — дощатых закутках у печи со спуском в подполье — и в чуланах. Левкиевская перечисляет те же точки и добавляет красный угол. Вот на нём и стоит задержаться: это самое почётное место избы, там стоят иконы, туда сажают гостя и жениха с невестой. Получается, что хозяин избы по некоторым записям живёт прямо под образами.

Точки эти выбраны не случайно. Печь, порог и передний угол — размеченные места дома, вокруг которых крутится вся домашняя обрядность; им посвящена отдельная книга Альберта Байбурина «Жилище в обрядах и представлениях восточных славян» 1983 года. Домовой занял ровно их.

Откуда он вообще взялся, Левкиевская объясняет без мистики: домовой — умерший предок, глава рода и его хозяин. Само слово, по её данным, разошлось поздно, «по-видимому, не раньше XVII века», хотя почитание предков куда старше.

Лучше всего родственный статус видно в обряде переезда. Домового звали с собой: под ясли клали хлеб и приговаривали «Дом-домовой, пойдем со мной, веди и домовиху-госпожу». Хозяина приглашают в новый дом вместе с женой. Не изгоняют, не откупаются, не запирают. Ни одному другому жильцу двора такого приглашения не делали.

Но добреньким его не считали и здесь. Даль в своде «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа» описывает нрав домового с обеих сторон: «Он вообще не злой человек, а больше причудливый проказник: кого полюбит, или чей дом полюбит, тому служит, ровно в кабалу к нему пошел; а уж кого невзлюбит, так выживет и, чего доброго, со свету сживет». Даже у ближнего конца лестницы отношения держатся на расположении хозяина, а не на его доброте по природе.

Дворовой: за порогом характер портится

Шаг из сеней во двор — и тон записей меняется. Главу «Домовой-дворовой» Максимов открывает без предисловий: по характеру отношений к домовладельцам дворовой «причислен к злым духам». Дальше в главе идут одни мучения скотины.

Работа у него та же, что у домового, — присматривать за хозяйством, — только делает он её наоборот. Скотина «спадает с тела, отбиваясь от корму»; лошадям он путает гриву, обрезает и общипывает хвост. С мелкой скотиной хуже: телят и овец он не любит и «либо изломает, либо и вовсе задушит».

Появляются и требования к масти, подробные до мелочей. Белых кошек и белых собак во дворе, где хозяйничает дворовой, держать не советовали, лошадей соловой и буланой масти тоже. Вороных и серых он, по записям, холит и гладит. Записано это в Вологодской, Новгородской, Орловской, Пензенской и Тамбовской губерниях.

Почему белая кошка хуже чёрной, записи не объясняют — такие приметы часто не объясняются ничем, кроме самих себя.

С таким хозяином уже не разговаривают, с ним мирятся. В Орловской губернии Максимов записал целый набор для примирения: разноцветные лоскутки, овечью шерсть, мишуру из блёсток, старинную копейку с изображением коня, горбушку хлеба. Над этим добром читали обращение, которое начинается словами «Царь дворовой, хозяин домовой, соседушко-доброхотушко! Я тебя дарю-благодарю». Сравните с домовым, которому клали под ясли хлеб и звали в дорогу. Дворовому несут монету и просят по титулу — «царь». Дистанция выросла ровно на одну дверь.

И сразу оговорка Левкиевской, без которой картинка перекосится: там, где дворового отдельно не выделяли, всё то же самое приписывали домовому. Двойной счёт у Максимова — не ошибка, а местная норма.

Овинник и гуменник: хозяин огня на задворках

Дальше двора начинается хозяйство, которого современный горожанин уже не представляет, так что разберём слова. Овин — постройка для сушки снопов. Ранняя её форма, пишет Левкиевская, — «яма с настилом, в которой разводили огонь для сушки снопов»; позже это большой сарай с очагом или печью. Гумно — ток, где высушенные снопы молотили. На севере крытую сушилку звали ригой.

Место у этих построек своё, и Максимов описывает его без всякой приязни: «На деревенских задворках торчат безобразные, бревенчатые строения — овины», похожие на чудовищ с разинутой чёрной пастью. Хозяин сидит внизу, в самом углу подлаза, у огня.

Дальше всё объясняет одна его фраза: «Так как без огня овин не высушишь, а сухие снопы — что порох, то и суждено овинам гореть». Постройка, которую топят и набивают сухой соломой, горит регулярно. Хозяин у неё вышел соответствующий. Выглядит он устрашающе: глаза «горят калеными угольями, как у кошки, а сам он похож на огромного кота, величиной с дворовую собаку, — весь черный и лохматый».

И тут Максимов выдаёт оценку, ради которой стоило заводить весь разговор. «Гуменник, хотя и считается домовым духом, но самым злым из всех» — и добавляет, что такого хозяина трудно ублажить-смирить, если он рассердится и залютует. Домовый дух — и самый злой из всех. Родство признано, характер испорчен окончательно.

Требование у него календарное. Топить овины под большие праздники нельзя, особенно на Воздвиженьев день и Покров. С нарушителем разговор короткий: овинник закинет уголь между колосниками и даст всему овину заняться и сгореть. Левкиевская пишет о том же ещё жёстче — рассердившийся хозяин может убить человека, запихав его в печь.

Зато и благодарность ему полагалась по форме. Закончив сушку, вологодский мужик кланялся постройке и говорил: «Спасибо, батюшка-овинник: послужил ты нынешней осенью верой и правдой». Схема разговора та же, что с домовым, только слова холоднее и дистанция больше.

Заметьте, чего в записях нет: объяснения, почему топить нельзя именно в Воздвиженье и Покров. Причина названа одна — так хочет хозяин.

Где в деревне ставили баню и что это значило

Теперь о самой дальней постройке — и сразу о том, где она стояла. В этой истории место и есть половина ответа.

Максимов открывает главу о баеннике картиной целой деревни: закоптелыми и обветшалыми стоят врассыпню по оврагам и косогорам утлые баньки, нарочно выставленные из порядка прочих деревенских строений. Слово «нарочно» здесь ключевое. Баню не забыли поставить в ряд — её из ряда вывели намеренно. Овраг и косогор при этом неудобье: сыро, круто, тесно. На таком месте избу не ставят.

Дмитрий Зеленин в «Восточнославянской этнографии» добавляет вторую половину адреса: русскую баню часто ставили на берегу реки или озера, а во дворе — поближе к колодцу. Причина простая: воду в баню носят вёдрами, и чем короче путь, тем легче.

Вторую причину Максимов не называет, и додумывать за него не будем; обычно её объясняют пожаром — горящая баня не должна поджечь избу. Во что это соображение превратилось сегодня, показывает разбор отступов от забора и соседского дома в материале про разрешение на строительство бани. Как постройку веками отодвигали от жилья и когда её начали пускать обратно к дому, рассказывает история русской бани.

Нам здесь важно другое следствие. Постройка вышла из ряда — и в рассказах тоже встала особняком.

Баня была не везде

Отдельная банная постройка была не везде: по Зеленину, баня характерна прежде всего для севернорусских, а южнорусские и белорусы мылись в печах. Этот ареал с местными оговорками разобран в карточке банника.

Нам важно одно следствие: где нет постройки, там нет и её хозяина. Дело не в том, что южане в банника «не верили», — они мылись в русской печи, а у печи хозяин уже был, и звали его домовым.

Любопытная деталь про сами книги. У Зеленина баня разобрана в параграфе 108, и стоит он в главе «Личная гигиена» — рядом с мытьём, стиркой и стрижкой. У Максимова та же постройка живёт в книге про нечистую силу. Одна баня, два оглавления, и обе картины верны: просто сняты с разных сторон.

Отдельный сюжет — банище, место из-под сгоревшей или разобранной бани. Что, по записи Максимова, на нём заводилось и почему на этом месте не ставили новый дом, разобрано в карточке банника.

Овин и баня: две постройки без креста

Соберём общее. Овин и баня стоят вне жилого порядка. В обеих горит открытый огонь. В обеих человек бывает подолгу и часто один. И в народной речи обе описаны одинаково.

Максимов про баню говорит коротко: она «издревле признается нечистым местом, а после полуночи считается даже опасным и страшным». Левкиевская приводит сами народные формулы: баня, в отличие от дома, осознавалась как «„нечистое“, не освященное строение — „хоромина погана“, „без креста“».

Слово «нечистое» здесь не про грязь. Оно про статус постройки: в избе висят иконы и стоит красный угол, в бане и овине ничего этого нет. Для расстановки хозяев важнее другое: таких построек во дворе не одна, а две, и вторая — овин. Про баню это помнят все, про овин почти никто.

Родство двух построек видно и по тому, как с их хозяевами разговаривали. У овинника просят позволения затопить и благодарят за работу осенью. У банника просят позволения помыться и благодарят на выходе. Формулы разные, схема одна: пришёл в чужое — поздоровайся, уходишь — скажи спасибо. Чем именно откупались от хозяина бани, что оставляли в шайке и какими словами к нему обращались на пороге, собрано в отдельной карточке банника.

Одинаково ходили в эти постройки и гадать. Левкиевская описывает святочное гадание у гумна: слышно, будто гребут зерно, — жить будешь хорошо, метут метлой по пустому гумну — жизнь будет бедная. У бани в те же дни слушали и подставляли руку. Что происходило с парной между Рождеством и Крещением и кто, по поверьям, её тогда занимал, разбирает статья про святочниц в бане.

Наконец, эти двое ходят друг к другу в гости: у Максимова овинник назван среди тех, кто моется в бане последним. Как в деревне делили банную очередь, сколько насчитывали смен и почему записи расходятся, разбирает материал про третий пар и очередь в бане.

Как эти двое подрались

В Белозерском уезде Новгородской губернии Максимов записал историю, в которой оба хозяина сошлись лицом к лицу.

Прохожий попросился на ночлег, и хозяин отправил его спать в истопленную баню. Ночью явился подовинник и потребовал ответа: «Эй, хозяин. На беседу к себе меня звал, а сам пущаешь ночлежников». За гостя вступился банник: «Я его пустил, так я его и защищаю. Не тронь». Боролись они долго, одолеть друг друга не смогли, и тогда банник крикнул человеку: «Сыми крест, да хлещи его». Тот послушался — и оба пропали.

Читать эту быличку стоит без нагнетания. Банник в ней не злодей, а заступник: чужого хозяина он к своему гостю не пустил. И два «нечистых» соседа оказались равны по силе — ни один другого не переборол. Как вообще устроен рассказ о встрече с хозяином бани и чем полевая запись отличается от пересказа, разбирает статья про былички о баннике.

Где правило «дальше от избы — злее хозяин» ломается

Сложим прочитанное в одну картину.

Направление читается без усилий: чем дальше от печи и красного угла, тем меньше в отношениях тепла и тем больше формальностей. Дома — родня. Во дворе — договор. У огня на задворках и в бане — переговоры с оглядкой.

И тут нужна честная оговорка. Эта лестница — обобщение по книгам, а не формула, которую произносили в деревне. Ни один собиратель не записал крестьянина, который объяснял бы злобу хозяина расстоянием до избы. Правило описывает материал, а не управляет им. И ломается оно сразу в нескольких местах.

Первое. Звание самого злого Максимов отдаёт не баннику, а гуменнику, прямым текстом. По его счёту баня — не край шкалы.

Второе. Ближний конец лестницы тоже не чисто добрый. Тот же Даль, назвав домового причудливым проказником, тут же говорит, что нелюбимого жильца он «выживет и, чего доброго, со свету сживет». Тепло здесь зависит от расположения хозяина, а не от того, как далеко его постройка от печи.

Третье. В белозерском рассказе банник не нападает, а защищает человека от чужого хозяина. Причём защищает от овинника, который по шкале злобы стоит выше него.

Четвёртое. Про самого банника в тех же местах говорили двояко. «Нет злее банника, да нет его добрее» — записано, по Максимову, в коренной новгородчине под Белозерском. Шесть слов, и обе половины в них равноправны: перед нами не чудовище, а сосед с тяжёлым нравом, с которым можно поладить.

Почему же слава досталась именно баннику

Если по записям самым злым выходит гуменник, почему сегодня про банника слышали все, а про овинника почти никто?

Ответ скучнее мистики. Баня дожила до нас и стоит на дачных участках, овин ушёл из обихода вместе с ручным обмолотом. Слава пережила не самого страшного хозяина, а ту постройку, которая уцелела. Заодно это объясняет, почему банник в пересказах год от года становится всё страшнее: он остался в этом ряду один и собрал на себя чужие сюжеты.

Что после всего этого остаётся твёрдого? Немало. Имя хозяину неизменно даёт постройка. Обращение к хозяину везде строится одинаково: спроси разрешения, поблагодари, оставь что-нибудь. Тепла в этом обращении тем меньше, чем дальше постройка от печи, и в этом смысле лестница есть. Но кто именно стоит на её нижней ступени, зависит от того, в какой губернии сидел собиратель.

Отсюда практический вывод для чтения любых текстов о баннике: сверяйте не характер, а адрес. Кто где живёт, что в этой постройке делали и кто её описывал.

Мифы

Вывод

Двор в поверьях устроен как список адресов. Изба с печью и красным углом — домовой, которого зовут Кормильцем и приглашают в новый дом вместе с женой. Двор и хлев — дворовой, уже причисленный к злым духам, которому несут монету с конём. Задворки с овином — гуменник, получивший у Максимова звание самого злого. И баня, поставленная нарочно вне общего ряда, — банник, про которого под Белозерском говорили сразу обе половины правды.

Правило «чем дальше от избы и красного угла, тем опаснее хозяин» этот порядок описывает, но не объясняет. Оно книжное, наше, и ломается на первом же примере. Полезнее держать в голове другое: у каждого хозяина есть постройка, у постройки — работа, а у рассказа о хозяине — губерния, собиратель и год. Всё, что рассказывают о баннике без этих трёх вещей, стоит читать как пересказ пересказа.

А если после этого захочется познакомиться с банным хозяином ближе — как его описывали, где он сидел, чем его угощали и с какими словами заходили в баню, — всё это собрано в материале про банника.