Устьинские бани: три века у Яузы и путь в низший разряд

Где стояли: у моста, у которого два конца

Имя у этих бань служебное, от географии. Яуза впадает в Москву-реку — вот и устье, а от устья пошли Устьинский проезд, Устьинская набережная и два моста, Большой и Малый. Справочники объясняют название проезда ровно так: он назван по расположению вблизи устья Яузы.

Загвоздка в том, что у устья два берега, а мост держится за оба. С одной стороны — Котельническая набережная и склон Швивой горки. С другой — остров и Садовническая слобода. Бани с одним и тем же именем работали и там, и там.

Об этом честно предупреждает Владимир Березин в записи 2014 года, где собраны цитаты о московских банях: под именем «Устьинские» понимали разные заведения, потому что у моста два конца. Поздние бани он помещает на острове, у Устьинского моста, напротив бывшего института кожевенной промышленности. И тут же приводит вторую версию: до пожара 1812 года бани стояли на Котельнической стороне, у берега Яузы.

Ранний адрес подтверждается картинкой, и о ней речь ниже. Поздний подтверждается соседями: бани работали вплотную к Большому Устьинскому мосту, рядом с домом номер 31 по нынешней Садовнической улице.

Дальше мы разбираем оба адреса отдельно. Сводить их в один нельзя: доказательств, что это одно и то же заведение, переехавшее через реку, нет ни одного.

Вид 1797 года: единственная картинка, где они есть

Художник Жерар Делабарт писал Москву в 1790-е и сделал серию из десяти видов. Последним, десятым, он закончил в 1797 году «Вид Яузского моста и дома Шапкина в Москве». Через два года гравёр Ф. Б. Лорье перевёл этот вид в офорт резцом, лист 47 на 63 сантиметра. Гравюра хранится в Музее-панораме «Бородинская битва».

Музейное описание перечисляет, что видно на листе, и делает это без обиняков: возле Яузского моста стоят Устьинские бани, дальше по реке — портомойня, то есть плоты, с которых полоскали бельё прямо в реке. Вот эта строчка и есть самое раннее твёрдое свидетельство, какое нам удалось найти.

Что из неё следует. К концу XVIII века бани в устье Яузы существовали, стояли на виду и назывались Устьинскими — иначе музейный каталог не смог бы указать их на гравюре по имени. Заведение было заметным настолько, что попало в описание одного из самых известных московских видов.

Оговорка обязательна. Название на самой картине не написано: его дало описание, составленное много позже. Это не подпись художника, а атрибуция — опознание объекта музейными работниками. Атрибуция серьёзная, но она отвечает на вопрос «что здесь изображено», а не «с какого года это здесь стоит».

Чего гравюра не говорит совсем: кто владел банями, сколько в них было отделений, из чего сложены стены, сколько человек мылось за субботу. Ни одной цифры. Только место и имя.

Зато она даёт соседей. По Москве-реке идут барки и гребные лодки, весь первый план отдан воде. Над берегом поднимается Швивая горка, а на ней — дом Шапкина, дворец с бельведером конца 1780-х годов; позже он достался генералу Тутолмину, потом Безбородко, и до 1812 года его называли одним из самых знаменитых зданий Москвы. Картинка складывается говорящая: внизу, у воды, топится баня для тех, кто пришёл с реки и с торга, а в сотне шагов над ней светятся окна дворца, на который ездят смотреть.

Почему баню поставили у самой воды

Место выбрали не за вид. Бане нужны две вещи каждый день и помногу — вода и дрова. У устья Яузы под рукой было и то, и другое.

Яуза стоит в коротком списке Гиляровского: бани ставили по берегам Москвы-реки, Яузы и мелких речек вроде Чечеры, Синички и Хапиловки, а ещё у проточных прудов. Само это правило и его хозяйственная подкладка разобраны в статье о Каменновских банях у Каменного моста; у Устьинских вода была своя, та самая, что дала им имя.

Воду тут брали прямо из реки, и прямое доказательство — на той же гравюре: рядом с банями стоят портомойни. Берег в этом месте уже работал на воде, и баня просто встала в общий ряд.

С дровами помогала сама Яуза. «Москва. Энциклопедический справочник» отмечает, что река судоходна для небольших судов от устья вверх, а с XVIII века берега от устья до Сокольников застраивались, русло перегородили плотинами с мельницами. По Москве-реке ходили барки — на переднем плане гравюры они как раз идут мимо бань. Чем они гружены, описание не говорит, и додумывать мы не станем, но разгружались тут у берега, а не тащили груз через полгорода на телегах.

Отсюда и вся логика: топливо приплывает, вода рядом, стирка рядом, народ с пристани и с торга тоже рядом. Дорогая баня могла позволить себе стоять в глубине квартала и платить за подвоз. Дешёвая — не могла.

Откуда взялись триста лет

Формулировка гуляет по сети почти дословно. Звучит она так: одними из лучших были Устьинские, находившиеся у места впадения Яузы в Москву; просуществовали более трёхсот лет, но высокую марку удержать не смогли и скатились в XIX веке к низшему разряду. В этом виде фраза стоит в популярной статье «Ода общественной бане» на медицинском портале, опубликованной в декабре 2013 года. Другой оборот — «работали три века» — переписал у отраслевой заметки блог о наследии. Ни в одном звене цепочки нет ссылки на архив, переписную книгу, купчую или план.

Вот что удалось привязать к датам.

1797 год — картина Делабарта, 1799-й — гравюра с неё. Бани на месте, работают.

1818 год — Максим Воробьёв пишет «Вид Московского Кремля от Устьинского моста». Название к этому времени уже устоялось.

Начало 1880-х — скандал с веником у Гиляровского. Бани работают.

Около 1990 года — участок расчищают.

От 1797-го до 1990-го — сто девяносто три года. «Три века» верно ровно в одном смысле: заведение застало три столетия, XVIII, XIX и XX. Похоже, кто-то однажды так эту фразу и понял, а потом округлил до «более трёхсот лет», и число пошло гулять.

Чтобы срок в триста лет стал фактом, нужен документ XVI или XVII века, где названа баня в устье Яузы: запись в переписной книге, откупная грамота, челобитная, судебное дело. Такого документа мы не нашли. Это не значит, что его нет в архиве, — московские бани тех веков известны плохо, а Устьинские никто специально не искал. Но пока он не найден, цифру честнее подавать как предание: рассказывают, что бани стояли тут триста лет.

Есть и вторая сложность, поковарнее. «Устьинские» — не фамилия и не марка, а адрес. Так назовут любую баню, которая стоит в устье. Даже если бы нашлась запись про баню на этом берегу за 1620 год, из неё не следовало бы, что речь об одном и том же заведении. Две пекарни на одном углу через двести лет тоже не становятся одной пекарней. «На этом месте три века мылись» и «это заведение прожило три века» — два разных утверждения. Первое похоже на правду: вода тут была, спрос был. Второе документами не закрыто.

Из всей московской банной старины Устьинские и Каменновские бани у Каменного моста — самые ранние. Обе истории упираются в одну беду: заведения были дешёвые, а про дешёвое не писали.

Баня без фамилии на вывеске

Сравните два имени. Хлудовские бани в Театральном проезде названы по купеческой фамилии Хлудовых. Устьинские — по устью реки.

Разница не в звучании, а в устройстве дела. Когда баня носит фамилию, у неё есть хозяин, который отвечает своим именем: он вкладывается в отделку, ставит номера, зовёт архитектора, а потом этим хвастается. Марка и владелец тут одно целое, и падение марки бьёт по владельцу лично.

Когда баня носит имя места, фамилия хозяина в город не выходит. Она есть в бумагах, но не на вывеске и не в разговоре. Хозяин меняется — название стоит. Заведение принадлежит углу, а не человеку.

Кто держал Устьинские бани, мы сказать не можем. Гиляровский пишет про эти бани во множественном числе и без фамилий: хозяева. Ни владельца, ни архитектора, ни года постройки, ни года перестройки в доступных публикациях нет. Купчих, закладных, страховых оценок мы не видели. Сколько раз владельцы менялись, тоже неизвестно.

Косвенно известна среда: в начале XIX века большинство московских бань держало купечество, меньшую часть — казна. Сколько всего бань было тогда в Москве, разные источники считают по-разному, и почему их числа не сходятся, разобрано в статье о Каменновских банях у Каменного моста. Устьинские в любом из этих счётов где-то есть — но поимённой росписи, где их можно было бы найти, у нас на руках нет. В 1801 году Павел I издал указ об устройстве в Москве каменных торговых бань; дошло ли дело до камня в устье Яузы, неизвестно.

Так это и оставим: пустое место в биографии честнее выдуманного купца. И заметим, что это пустое место само по себе кое-что объясняет. Заведение без фамилии некому вытаскивать. Хозяин уходит, а долги репутации остаются углу.

Низший разряд: что за этим словом

Разряд — не оценка пара. Это строка прейскуранта. Его назначали по тому, что заведение предлагает: есть ли отдельные номера, какая мебель, дают ли бельё, работает ли буфет, сколько отделений и по какой цене. По материалу «Коммерсанта», с 1840-х годов московские бани делили на четыре разряда именно по набору услуг.

Гиляровский описывает ту же лестницу с другой стороны, глазами посетителя: каждое сословие имело свои излюбленные бани, люди со средствами шли в «дворянское» отделение, рабочие и беднота — в «простонародное» за пятак.

Теперь смотрим, чего у Устьинских не было. Мемуарная строчка, которую приводит в пересказе Березин, звучит так: «во дворе дома были Устьинские бани — не высокого разряда, но с отличной деревянной парилкой». Имя мемуариста в пересказе не названо, так что цитата у нас из вторых рук, и мы так её и подаём. Но она объясняет главное. Пар хвалят, заведение в целом — нет. Так говорят про баню, где хорошо парятся, но некуда сесть за столом и нечем похвастаться перед гостем.

Низкий разряд означал на деле вот что: скудный предбанник, дешёвое бельё или своё, никакого буфета, тесно, шумно. Парилку при этом топили дровами так же, как в дорогом заведении. За разряд платили не паром, а обхождением.

Перешли ли Устьинские когда-нибудь в камень, ни один доступный источник не сообщает. Каменная баня — это ведь не только престиж: она позволяет строить выше, ставить номера, тянуть трубы и не гореть каждые двадцать лет. Известно другое: разряд у Устьинских к XIX веку был низший, а хвалили в них деревянную парилку. Так описывают заведение, которое осталось при своём — общий зал, пар и пятак.

Публика подбиралась соответствующая, и город тут работал против бань. Рядом с мостом шумел толкучий рынок; проезд, соединивший мост с Садовнической улицей, так и назвали Толкучим. Березин вспоминает по соседству барахолку. А москвичи со средствами к концу века уходили на Неглинную и в Театральный проезд, где строили большие каменные бани с номерами. Устье Яузы оставалось рабочим углом, и заведение просело вместе со своим углом.

Как вообще были устроены московские торговые бани рубежа XIX и XX веков — разряды, цены, банные дни, кто в них работал, — разобрано в общей статье про московские бани. Нам из всей этой лестницы нужна одна ступенька, нижняя, и то, как заведение на неё спускалось.

Копейка за веник и разбитые окна

Единственная сцена из жизни этих бань, которая вообще до нас дошла, — драка.

В начале восьмидесятых годов XIX века московские бани постановили брать копейку за веник, который до этого входил в цену мытья. Решение приняли сообща, по всему городу. А в Устьинских дело дошло до стёкол. Гиляровский описывает это в двух строчках: посетители перебили окна, и во время драки публика разбегалась голая. Больше ничего — ни числа, ни имён, ни того, чем всё кончилось для хозяев.

Сцена смешная ровно до того места, где начинается арифметика. Вход в «простонародное» отделение Гиляровский оценивает в пятак. Копейка за веник — это пятая часть сверху, разом и без объяснений. Для человека, который ходит мыться каждую субботу, прибавка ощутимая. Оговоримся: цен именно этой бани ни один источник не приводит, пятак — общая цена простонародного отделения по Гиляровскому.

Заметьте и другое. Постановление о копейке приняли во всех банях, а скандал бытописатель привязывает к одной. Из этого следует ровно то, что следует: публика здесь была та, которой копейка важна.

И дальше у Гиляровского — объяснение, почему били окна именно тут: начав брать по копейке за веник, хозяева нажили огромные деньги, а улучшений в «простонародных» банях не завели никаких. Он добавляет, что они пользовались всеми правдами и неправдами, чтобы выдавливать из всего копейки и рубли. Деньги шли не в парную.

Вот это и есть точка, где марка окончательно теряется. Не пожар, не разорение, не конкурент через дорогу. Просто в заведение перестают вкладывать, а брать начинают больше. Посетитель это чувствует раньше любого справочника.

Про репутацию есть и косвенное свидетельство: в конце позапрошлого века москвичи Устьинские бани не жаловали и выдумывали про них обидные присловья. Сами присловья до нас не дошли — только упоминание, что они были, и сочинять их за предков мы не станем.

Как исчезли

У двух адресов две разные концовки.

Котельническая сторона кончилась быстро. Пожар 1812 года истребил почти все деревянные строения в этом районе; после него, как пишет очерк о набережной, много дворов стояли «пустопорожними» вплоть до 1818 года. Деревянная баня в таком пожаре не выживает. Прямого известия, что сгорели именно Устьинские, у нас нет, но после 1812 года на этом берегу их больше не поминают.

Дальше берег перекраивали ещё несколько раз, и каждый раз крупно. Каменную набережную здесь построили в 1870-х и перестроили в 1930-х. В 1938 году заново собрали Большой Устьинский мост и заодно поменяли русло Яузы: теперь она впадает в Москву-реку ниже моста, а между мостом и рекой умещается восьмиполосная дорога. Русло тогда же спрямили и расширили почти вдвое, до тридцати метров, а набережные одели в гранит. Потом пришла высотка: девятиэтажный корпус на Котельнической закончили в 1940 году, главный объём в 176 метров и 26 этажей строили с 1948 по 1952-й. Ради него снесли целиком четыре переулка — Большой и Малый Подгорные, Курносов и Свешников.

Мостам, к слову, повезло больше, чем баням, хотя и с ними в справочниках разнобой. Первый постоянный Большой Устьинский мост поставил инженер В. Н. Шпейер — трёхпролётная арка с пролётами 39,5, 44,5 и 39,5 метра при ширине 19,2 метра. Одни издания датируют его 1881 годом, другие 1883-м; называем обе даты, выбирать за источники не берёмся. Нынешний мост построили в мае 1938 года: инженер В. М. Вахуркин, архитекторы Г. П. Гольц и Д. М. Соболев.

Островная сторона держалась дольше. В начале 1930-х по обе стороны моста поставили два крупных дома в духе конструктивизма: Политехнический институт кожевенной промышленности (Садовническая, 33, 1932 год) и жилой дом номер 31. Бани работали рядом — уже как обычные городские бани, без всякой марки. Улица в те годы называлась именем Осипенко: это имя она носила со 2 июня 1939 года по 13 мая 1993-го.

Конец наступил около 1990 года. Березин вспоминает, что тогда разом расчистили несколько построек: большой жилой дом, стоявшие рядом бани и ещё какие-то строения. Это воспоминание, а не дата из документа, и мы так его и передаём. Половину его подтверждает справочник по Садовнической улице: дом номер 31 снесён в 1990-х, на его месте пустырь. Там же объяснение, почему участок так и не понадобился: в 1990-х началась «реконструкция» улицы, и к западу от Устьинских мостов она стала практически нежилой.

Даты закрытия у этих бань нет. Ни решения управы, ни сообщения о пожаре, ни строчки в советской переписи мы не нашли. Заведение не закрыли громко — его перестали замечать, а потом снесли вместе с соседним домом.

Что на этом месте сегодня

Проверка по открытым источникам, август 2026 года. Заведения с именем Устьинских в устье Яузы нет, и здания, которое в открытых источниках числилось бы Устьинскими банями, тоже нет. Ни работающей бани, ни руин, ни таблички.

На острове, у самого Большого Устьинского моста, участок бывшего дома номер 31 по Садовнической улице по-прежнему описывают как пустырь. Соседний дом номер 33 — тот самый Кожевенный институт 1932 года — стоит на месте, в нём учебный корпус.

По правому берегу Яузы, от Большого Устьинского моста до Яузской улицы, идёт Устьинская набережная: 360 метров, первая набережная Яузы, если считать от впадения в Москву-реку. Домов за ней не числится ни одного. Здесь разбит сквер, а в нём с 1997 года стоит обелиск «Пограничникам Отечества». Квартал Кошели, стоявший у Устьинского проезда, к тому времени уже сломали: жилую застройку снесли в 1975–1977 годах, справочники расходятся на год-другой.

Устьинский проезд коротко соединяет Бульварное кольцо с Замоскворечьем, и единственный адрес на нём — дом 2/14, часть комплекса Воспитательного дома, построенная в 1780 году. Над устьем, на Котельнической, поднимается высотка. Само устье, давшее баням имя, тоже переехало: после 1938 года Яуза впадает в Москву-реку не там, где впадала при Делабарте.

Охранного статуса у Устьинских бань нет: имя уцелело в трёх городских названиях, здание — ни в одном. Какие московские бани всё-таки стоят под охраной — перечислено в материале про Селезнёвские бани.

Мост, проезд, набережная — все три названия выросли из того же слова «устье», что дало имя баням. Сами бани из этого ряда выпали. Осталась ещё гравюра 1799 года: маленькое строение у самой воды, рядом с плотами прачек.

Мифы

Вывод

История Устьинских бань устроена наоборот по отношению к тому, как обычно пишут про старые заведения. Обычно ищут дату основания, имя владельца и год расцвета. Здесь дата основания не находится, имён нет вовсе, а расцвет если и был, то до всех сохранившихся свидетельств.

Зато отлично видна вторая половина пути, и она объясняется без загадок. Заведение стоит у воды, потому что так дешевле возить дрова и ближе черпать. Оно обслуживает небогатых, потому что рядом пристань и толкучка. Оно называется по устью реки, а не по человеку — и человека, который вложился бы в него ради собственного имени, не находится. Хозяева поднимают цену на копейку и не тратят на баню ни рубля, получают выбитые окна, и это последнее, что о них написали. Через сто лет постройки сносят, и никто не спорит.

Про такие места удобно говорить круглыми числами: «триста лет», «одни из лучших». Проверка круглых чисел почти всегда даёт меньше. В нашем случае — сто девяносто три года от первой картинки до бульдозера, два разных берега под одним именем и ни одной фамилии. Это тоже результат, и он честнее красивой цифры.

Дальше по этой линии стоит посмотреть на Каменновские бани у Каменного моста: вторая московская баня, о которой рассказывают почти так же много и подтверждают почти так же мало.