Сколько стоил вход в римские термы и когда туда пускали

Ветеран, который тёрся спиной о стену

Жизнеописание Адриана сообщает о нём короткой строкой: император часто мылся на людях и вместе со всеми. Человек, у которого во дворце стояли собственные ванны, раздевался там же, где грузчик и сапожник.

В общественной бане он и заметил ветерана, знакомого по службе. Старик тёр о стену спину и всё остальное тело. Адриан подошёл и спросил, зачем тот отдаёт себя скоблить камню. Ветеран ответил: раба нет. Император подарил ему рабов и деньги на их содержание.

Дальше в тексте идёт продолжение, которое из пересказов обычно выпадает. В другой раз Адриан застал у стены целую компанию стариков: они тёрлись напоказ, чтобы вызвать ту же щедрость. Император велел их позвать — и растирать друг друга по очереди. Ни рабов, ни денег.

Пересказы вытаскивают из сцены трогательный подарок и охотно добавляют своё. Ни белой шерстяной туники всадника, ни массажа, ни благородных притираний в источнике нет: подарком были люди и деньги на их прокорм. Не названы и бани — какие именно, жизнеописание не уточняет.

Осторожность тут обязательна. «История Августов» — поздний сборник императорских биографий, собранный, судя по всему, в конце IV века, и выдуманных писем с подложными документами в нём хватает. Биографию Адриана считают одной из самых надёжных в сборнике, но байка остаётся байкой: так римляне рассказывали про своего императора, а не так вёлся протокол.

Зато сцена показывает, где у римлянина болело. Ветерану не хватало вовсе не входной монеты — её он нашёл бы. Ему не хватало чужих рук. Разрыв между «войти» и «вымыться как следует» и есть настоящая цена терм, и вокруг него держится весь этот разговор.

Вход в четверть асса

Гораций подкалывает стоиков, которые звали мудреца царём: пока ты, царь, пойдёшь мыться за квадрант, толпа вокруг мнёт тебя со всех сторон. Квадрант — четверть асса, самая мелкая медная монета, ходившая по рукам. Ассов в сестерций шло четыре, так что помывка тянула на одну шестнадцатую сестерция.

Через сто с лишним лет Марциал допрашивает нахлебника Гаргилиана: откуда у тебя плащишко, чем ты платишь за тёмную каморку, откуда берётся квадрант? Монету он не объясняет — он на неё ссылается, как мы ссылаемся на цену проезда. Баня стоит у него в одном ряду с жильём и одеждой: расход ежедневный, без которого человек выпадает из городской жизни.

Третьим цену поминает Цицерон. Защищая Целия, он язвит, что могущественная женщина сошлась с банщиком той самой сделкой в четверть асса. Шутка для нас тёмная, монета в ней узнаётся с ходу.

Теперь мерка, без которой цифра ничего не значит. Тацит приводит жалобу легионеров, взбунтовавшихся в год смерти Августа: душу и тело им оценили в десять ассов в день, и из этих денег солдат сам покупал одежду, оружие и палатку. Помывка выходит одной сороковой дневного жалованья.

Вторая мерка нагляднее. Горожанин, который с утра обходил патрона с поклоном, получал за это спортулу — дневную подачку в сто квадрантов. Марциал прощается с ней в отдельной эпиграмме и вставляет деталь: раздавал эти монеты распаренный банщик. Дневное содержание клиента равнялось сотне помывок, и выдавали его прямо у бань.

С детей не брали вовсе. Ювенал отмахивается от загробных страшилок так: в них не верят даже мальчишки, кроме тех, кто ещё не моется за медную монету. До какого возраста не брали, не уточняет ни он, ни кто-либо другой.

И сразу оговорка, без которой все эти цифры врут. Пересчитать квадрант в рубли нельзя: у нас нет ни корзины цен, ни курса, а Гораций, Тацит и Марциал писали в разные десятилетия. «Четверть асса» — не вечный тариф империи, а цена одного города примерно за два столетия. Сам квадрант перестали чеканить около середины II века: монета обесценилась до бессмыслицы.

Бронзовая табличка, на которой цену записали построчно

Поэты называют цену вскользь. Прямо о ней говорит документ, и такой документ дошёл ровно один.

В Алжуштреле на юге нынешней Португалии, в посёлке при казённых рудниках, который римляне звали Випаской, нашли бронзовые таблицы с условиями подрядов. Государство сдавало там на откуп баню, цирюльню, сапожную мастерскую, сукновальню. Запись относят ко II веку, ко времени того же Адриана; в собраниях надписей она числится как CIL II 5181. Это не сатира и не письмо, а договор, и обязанности откупщика в нём расписаны по пунктам.

Отсюда видно три вещи, которых не даст ни один литературный текст. Первая: цену назначал договор, а не империя. Четверть асса у Горация и пол-асса в Випаске не спорят друг с другом — это разные заведения в разные годы и в разных концах державы. Вторая: женщина платила вдвое против мужчины, хотя времени ей отводили меньше. Третья: в маленьком посёлке полы разводили по часам, а не по зданиям. Одна баня, две смены.

Почему женский тариф выше, табличка не объясняет. Историки предполагают разное: женщин ходило меньше, и откупщик добирал выручку; женская смена шла по свежему жару и чистой воде. Всё это догадки, в бронзе их нет.

И переносить рудничный прейскурант на столицу нельзя: Випаска — казённый посёлок при шахтах, а не Рим. Стояла она на западном краю державы; на восточном краю римляне строили такие же небольшие бани, и как они выглядели, видно по разбору римских бань на окраинах империи, Гарни и Шухути.

За что платили после порога

Сенека снял комнаты прямо над баней и перечислил в письме всё, что слышит снизу. Кряхтят силачи со свинцовыми гантелями. Шлёпает ладонь растиральщика, и звук меняется от того, бьёт он плашмя или горстью. Считает подачи игрок в мяч. Вопит человек, которому выщипывают волосы под мышками. Тянет своё завсегдатай, влюблённый в собственный голос у бассейна. Поверх всего кричат торговцы: пирожник, колбасник, кондитер, у каждого своя зазывная нота.

Каждый в этом списке работал за деньги. Монета на входе покупала воду и тепло, всё остальное продавалось на месте.

Руки стоили дороже всего. Вымыться по-римски в одиночку было нельзя, и чужие руки обходились много дороже входной монеты: работал либо раб хозяина, либо человек, нанятый на месте. Именно этой пары рук не хватило ветерану у стены — он тёрся о камень не от скупости.

Масло тоже шло в счёт: его приносили с собой или покупали внутри, и экономили на нём в первую очередь. Что именно эти руки делали с телом и чем с него снимали масло вместе с грязью, разобрано там, где разложен весь порядок римского мытья — масло, пот, скребок, ополаскивание.

Одежду в раздевальне стерёг за плату капсарий — приставленный к вещам сторож. Репутация у ремесла была скверная, и римское право это знает: разбирать проделки таких сторожей поставлен отдельный судья, а в своде законов есть целый титул «О банных ворах». Катулл начинает стихотворение обращением к отцу и сыну как к лучшим из банных воров — публика понимала, о ком речь. Как выглядела сама раздевальня с нишами для одежды, лучше всего видно в римской бане в Помпеях, куда можно войти и сегодня.

Самый крупный расход посетитель не видел вовсе — дрова. Печь под полом горела весь день и съедала лес; недаром императору потом ставили в заслугу, что он приписал к общественным баням целые леса. Как эта печь была устроена и в каком порядке шли залы, разобрано в статье «Римские термы: печь под полом и полдня городской жизни»; здесь мы считаем деньги и часы.

Час бани: от полудня до вечера

Витрувий объясняет строителям, куда обращать окна бани, и роняет мимоходом главное: время мытья установлено от полудня до вечера.

Плиний Младший описывает день семидесятисемилетнего Спуринны, которым восхищался. Когда объявляют час бани — зимой девятый, летом восьмой, — старик раздевается, гуляет на солнце, играет в мяч и только потом идёт мыться. Час бани именно объявляли, как объявляют начало представления.

Сигнал был звуковой. «Отдай мяч, звенит бронза терм», — обрывает игру Марциал. По этому гонгу город понимал, что вода готова.

Он же объясняет, почему ждали именно восьмого часа, а не любого послеобеденного. Толпа почитателей египетской богини прокричала восьмой час, сменилась стража — вот теперь термы держат ровное тепло. Часом раньше они дышат лишним паром, а в шестом у Нерона пекло. Значит, топили заранее, и ранний гость рисковал попасть на перегретые залы. В другой эпиграмме Марциал зовёт приятеля на ужин: держись восьмого часа, помоемся вместе, бани Стефана у меня под боком.

Тот же поэт показывает, кто мылся позже. Он считает, во что обходится покровительство: с утра поклонись, по грязи протащись за носилками, а в десятом часу или ещё позже, вымотанный, иди за патроном в термы Агриппы. Сам Марциал при этом моется в термах Тита. Чужая баня в чужой час — тоже часть платы за дружбу с сильным человеком.

Почему восьмой час — это не восемь утра

Римляне делили светлое время на двенадцать частей, от восхода до заката, и в декабре, и в июне. День короче — короче и час. Расчёт по долготе светового дня на широте Рима даёт около сорока пяти минут в конце декабря и около семидесяти пяти в конце июня. Это наша арифметика, а не римский замер: таблиц они не оставили.

Отсчёт держался не за циферблат, а за солнце. Полдень приходился на конец шестого часа, седьмой начинался ровно в полдень, восьмой — примерно часом позже: зимой минут через сорок пять после полудня, летом через семьдесят пять. Привычный пересчёт «наши четырнадцать» получается, если взять день равноденствия и считать от конца восьмого часа, а латинский текст запрещает мыться до его начала. Точность тут условная и зависит от даты и широты города.

Из той же арифметики выходит любопытное. Спуринна у Плиния моется зимой в девятом часу, а летом в восьмом. Номера разные, а по солнцу это почти одно и то же время — около полутора часов после полудня. Римлянин называл номер часа, а имел в виду долю дня.

И тут появляется Адриан со своим распоряжением: в общественных банях раньше восьмого часа не мылся никто, кроме больных. Запрет не переломил привычку — он придавил её к тому же промежутку между работой и ужином. Оговорка про больных не формальность: врачи посылали в баню лечиться, и распоряжение оставило им щель. Насколько строго за правилом следили, из источника не понять.

Отсюда следствие, которое в пересказах обычно переворачивают. От восьмого часа до вечера римлянин всегда получал одно и то же число своих часов, но по нашим меркам зимой это почти вдвое меньше времени, чем летом. Считать, что короткий зимний час дарил римлянину лишний банный досуг, — ошибка арифметики.

До какого часа работали термы

Устав Випаски держит мужское время до второго часа ночи — это примерно два коротких часа после заката. Вечернее мытьё, значит, существовало и прописывалось в договоре.

Ювенал рисует богачку, которая является в баню ночью. Она среди ночи велит тащить туда свои сосуды и снаряжение, потеет в шуме и толчее, роняет от усталости руки с гантелями и стонет под пальцами растиральщика, а званые гости в это время сидят за столом голодные и сонные. Сатира на то и сатира, чтобы сгущать. Но ночная помывка по личному распоряжению — примета богатства, а не расписание.

Общее правило было строже. Жизнеописание Александра Севера говорит прямо: прежде термы стояли открытыми до девятого часа и запирались до захода солнца, а император дал им масло для светильников. Границы дня раздвинулись, но не исчезли. Ни дарового входа, ни круглых суток в тексте нет — и само это жизнеописание историки считают одной из самых ненадёжных частей сборника, так что и раздвинутый вечер стоит держать под вопросом.

Кто раздевался рядом

Ходили все, и это не оборот речи. Про Адриана прямо сказано, что он часто мылся на людях и вместе со всеми, — там и вышла история с ветераном. Светоний пишет, что Тит иногда пускал народ в свои термы и мылся вместе с ним. Коммоду, наоборот, ставят в укор семь-восемь помывок за день и еду прямо в бане, но биографию его писали враждебно, так что цифра — упрёк, а не замер.

Ходили и те, у кого баня была своя. Плиний Младший расхваливает приморскую усадьбу и отмечает: в соседнем посёлке три наёмные бани — большое удобство, если приехал внезапно или ненадолго и разжигать свою не стоит. Так рассуждал сенатор с поместьем. Горожанин, снимавший каморку, тем более шёл в общественную.

Ходили и те, кому в бане было опасно. Плиний рассказывает про Ларция Македона, бывшего претора и сына вольноотпущенника: в римской бане раб Македона тронул рукой римского всадника, чтобы тот дал дорогу, а всадник обернулся и ударил не раба, а самого Македона — так, что тот едва устоял. Плиний вспоминает это, рассказывая, как Македона позже убили собственные рабы, и замечает, что баня стала для него сначала местом унижения, а потом смерти.

Женщины в источниках есть, но почти всегда с оценкой со стороны. Ювенал перечисляет мужские права, которые присваивает себе не в меру учёная женщина, и ставит в этот список «зарезать борова лесному богу Сильвану и вымыться за квадрант». Часть комментаторов выводит отсюда, что квадрант был мужской ценой, а с женщин брали больше; проверить догадку можно только по табличке из Випаски, где так и есть. Признаем честно: прямых данных о том, как часто римлянки ходили в баню, у нас нет. Есть мужская сатира и одна провинциальная надпись, и реконструкция выходит односторонняя.

Была и публика, которую в баню тянуло не мытьё. Воры работали там как отдельный промысел. Торговцы кричали каждый своё. А Ювенал пишет про человека, который тащит в баню непереваренного павлина, и добавляет: отсюда внезапные смерти и старики, не успевшие составить завещание. Мылись до ужина, а не после, — и вот одна из причин, почему это правило вообще завели.

Что власть меняла в бане: часы, публику, деньги

Императоры почти не трогали устройство бань. Они трогали расписание, состав публики и того, кто платит за дрова. Три рычага, и все три видны в источниках.

Начал не император. Кассий Дион рассказывает, что Агриппа, став эдилом в 33 году до нашей эры, за свой счёт починил водопровод, раздал горожанам масло и соль, нанял цирюльников, чтобы стрижка никому ничего не стоила, и на целый год открыл бани даром — мужчинам и женщинам. То же самое эдильство описывает Плиний Старший, только со стороны счёта: в тот год бесплатными сделали сто семьдесят бань. Это не два разных случая, а одно событие в двух пересказах — Дион перечисляет щедроты, Плиний называет число заведений. Так работал римский подарок: не отмена платы вообще, а год, оплаченный человеком с именем.

Исключение из этого правила известно ровно одно, и назвать его надо, иначе «даровых бань не бывало» держится на умолчании. По завещанию Агриппы его собственные термы с садами отошли народу, и мыться в них полагалось бесплатно; на содержание здания были оставлены доходы с имений. Но это один дом с именным вкладом, а не общий порядок столицы: за пределами этого завещания вход остался платным. Кто и на какие деньги строил сами здания, разобрано в статье «Кто строил римские термы: от Агриппы до Диоклетиана».

Часы. Адриану приписывают распоряжение: раньше восьмого часа в общественной бане не мылся никто, кроме больных. Указ отсекал утро и полдень — время визитов, службы и дел. Причин текст не называет, и додумывать их не стоит.

Публика. Там же сказано, что Адриан развёл мытьё по полам. Марк Аврелий вошёл в ту же дверь одной строкой: общие бани убрал. Через век запрет повторил Александр Север, оговорив, что запрещали и до него, а Гелиогабал разрешил обратно. Итого за сто лет власть объявляла запрет трижды и минимум раз его отменяла. Указ, который приходится повторять, обычно не работает — люди мылись вместе, как только власть отворачивалась.

Деньги. Тот же Александр Север обложил сбором ремесленников: портных, полотнянщиков, стекольщиков, скорняков, слесарей, серебряных и золотых дел мастеров. Сбор пошёл на содержание бань, и его новых, и прежних. К термам он приписал леса, то есть дрова, а сверх того дал масло для ламп. Он оплатил топку и свет, а не отменил монету на входе.

А вот как та же забота выглядела из провинции. Плиний Младший пишет Траяну: у жителей Прусы баня есть, но старая и грязная, город очень хочет новую. Траян отвечает: если стройка не надорвёт силы прусийцев, можно — только пусть из-за неё не вводят новых сборов и не урежут необходимые расходы. Разрешение выдано под условие, что деньги найдутся местные.

Три сюжета из этого списка — Адриан, Марк Аврелий, Александр Север — взяты из «Истории Августов». Поэтому распоряжения принимаем с оговоркой, а того, чего в тексте нет, не принимаем вовсе.

Мифы

Вывод

Римская баня была дешёвой на пороге и дорогой внутри. Четверть асса пускала за дверь, а дальше платили за масло, за руки растиральщика, за присмотр за одеждой, за пирожок и вино. Ветеран, тёршийся спиной о стену, попал в историю не потому, что не нашёл монету, а потому, что не нашёл человека.

Час прихода задавали две вещи: короткое распоряжение императора и длина светового дня. Мылись во второй половине дня, и один и тот же восьмой час зимой отсчитывали по коротким сорока пяти минутам, а летом по длинным семидесяти пяти. Римлянин называл номер часа, а имел в виду долю дня.

Власть при этом почти не трогала печь. Она трогала расписание, состав публики и того, кто платит за дрова: пускать после полудня, мужчин отдельно от женщин, масло на лампы за казённый счёт, леса на топку, а провинции — стройте на свои. Мылись же все вместе: император, ветеран без раба, клиент за спиной патрона, вор в раздевальне и торговец с корзиной пирожков.

И почти всё, что мы знаем наверняка, помещается в десяток строк Марциала, письмо Плиния, бронзовую табличку из португальского посёлка и несколько фраз позднего сборника биографий, к которому надо относиться с осторожностью. Остальное — реконструкция, а не протокол. Дальше стоит посмотреть, во что именно римлянин входил за свою монету: как грелся пол, в каком порядке шли залы и почему на всё это уходило полдня.