Святочницы в бане: кто занимал парную между Рождеством и Крещением

Двенадцать дней «от звезды и до воды»

Начинать придётся с календаря, иначе непонятно, почему баня на эти дни вообще меняется.

Народный счёт даёт Святкам двенадцать дней подряд: с ночи с 6 на 7 января до ночи с 18 на 19 января. По старому стилю это те же двенадцать дней, с 24 декабря по 6 января. Формула, которой этот срок называли, короче любого объяснения — от звезды и до воды. Звезда — та, которую ждут вечером в канун Рождества. Вода — крещенская, освящённая в проруби. Праздник считают не по числам в календаре, а по двум вещам, которые человек видит своими глазами.

Церковный счёт немного уже: с 7 по 17 января. Причина простая. Восемнадцатого наступает Крещенский сочельник, день строгого поста, а Святки — как раз то время, когда не постятся вовсе.

Правило это старое и положенное на бумагу. Церковный устав, который связывают с именем Саввы Освященного, умершего в 530 году, говорит про эти дни коротко: «никакожо пост, ниже коленопреклонения бывают». А Второй Турский собор в 567 году назвал праздничными все дни от Рождества до Богоявления. То есть двенадцать дней — не поэтическая фигура, а решение, принятое полторы тысячи лет назад: праздником объявили не день, а промежуток.

А дальше крестьянский счёт с церковным разошёлся, и сильно. Сергей Максимов, писатель и собиратель, открывает главу о Святках в книге «Нечистая, неведомая и крестная сила» 1903 года так: «В крестьянском быту святки считаются самым большим, шумным и веселым праздником. Они обнимают собой период времени от Николина дня (6 декабря) до Крещения (6 января)». Это уже не двенадцать дней, а месяц: начало сдвинуто на три недели назад.

Запомним вывод, он пригодится дальше. Начало рамки плавало, конец — нет. Кончались Святки водой везде.

Почему эти дни называли нечистыми

Слово «нечистый» здесь не про грязь и не про брань. Оно про положение времени, и разобрать его можно по шагам.

Хозяйственный год у крестьянина кончался не по числу в календаре, а по работе. Максимов называет это в той же фразе, где очерчивает границы: святки приходятся на то время, «когда земледельческое население, обмолотив хлеб и покончив со всеми работами, предается отдыху». Хлеб обмолочен, скотина в хлеву, поле под снегом. Новый год при этом ещё не начался: до пахоты далеко, в поле делать нечего.

Между старым и новым остаётся промежуток, который не принадлежит ни тому, ни другому. Дальше народная логика проста: место, у которого нет хозяина, занимает тот, у кого нет своего места. Елена Левкиевская, разбирая шуликунов, называет этот срок ещё точнее — время «без креста».

Здесь стоит заметить деталь, которую в страшных подборках обычно проскакивают. Те же самые дни — единственный за год долгий отдых. Время, когда по деревне, по рассказам, ходит нечистая сила, — это ровно то время, когда по деревне ходят люди, у которых впервые за год нет работы. Причина одна, следствий два: пустой календарь заполняется гуляньем и страшным рассказом одновременно, и одно другому не мешает. Так что главное про Святки — не жуть, а веселье. Самый большой, шумный и весёлый праздник, где страшное занимало своё место наравне с песнями и застольем.

Святые вечера и страшные: где проходит шов

Двенадцать дней делили надвое. На Русском Севере первую неделю называли святые вечера, а вторую — страшные; так это зафиксировала Светлана Стародубцева в книге «Русская хороводная традиция Камско-Вятского междуречья» (Ижевск, 2001).

Но общерусского расписания страха не было. В восточном Полесье, по той же книге, весь святочный отрезок звали святыми вечерами, а первую неделю — «вельми святые», то есть очень святые. Тот же промежуток, тот же язык, а раскладка другая. Так что когда вам обещают «вторую неделю Святок, когда на Руси боялись», стоит спросить, на какой Руси.

Шуликуны: гость, у которого есть адрес

Начнём с тех, кого точно записывали, — заодно посмотрим, как вообще выглядит поверье с адресом.

Владимир Даль даёт в толковом словаре короткую статью: «Шуликун м. арх. шиликун, окрутник, святочный ряженый». Помета «арх.» означает архангельское.

И вот первый сюрприз. У Даля шуликун — не бес, а человек. Окрутник, ряженый: тот, кто на Святки надевал маску и ходил по домам.

Макс Фасмер в этимологическом словаре повторяет то же значение — «святочный ряженый», арханг. — и ставит две ссылки: на Александра Подвысоцкого с его «Словарём областного архангельского наречия» 1885 года и на Даля. О происхождении самого слова Фасмер пишет одно слово: «Неясно». Честный вердикт, и он нам ещё пригодится для сравнения.

Второе значение — то самое, за которым сюда обычно приходят. Сводное описание собрано в статье «Шуликуны» пятого тома словаря «Славянские древности» и в «Мифологическом словаре» под редакцией Мелетинского, где эту статью писал Никита Толстой. Портрет оттуда такой: ростом нередко с кулачок, иногда побольше, голова заострённая, бывают конские ноги, изо рта пылает огонь, одеты в белые самотканые кафтаны с кушаками и остроконечные шапки. Ездят на тройках, на печах, в железных ступах, возят с собой горячие угли на железной сковороде.

Левкиевская добавляет к этому названия из говоров — шиликуны, шилиханы, реже кулеши и кулешата — и объясняет срок словами самих рассказчиков: «Шуликуны в воде живят. Когда Святки — на сушу вылезают». География широкая: север Европейской части России, Прикамье, Урал, Сибирь, Дальний Восток.

Теперь посмотрите, где они, по этим описаниям, водятся. Толкутся на перекрёстках дорог, у прорубей, в лесу. Ловят людей железными крюками и затягивают в прорубь, заманивают подвыпивших в сугробы, пугают детей. В дом попадают через печную трубу.

Заметьте, чего в этом перечне нет. Бани. В сводных описаниях её среди обычных мест шуликунов не называют, хотя в сети её им приписывают постоянно. Шуликун — не банный жилец; у него вообще нет своего дома.

В этом и состоит разница между ним и хозяином бани. У банника есть постройка, повадки, очередь и договор: ему оставляют воду, к нему просятся войти. Кто он такой, как его описывали и чем задабривали, собрано в карточке банника; как деревня делила его очередь и почему записи об этом расходятся — в материале про третий пар. У шуликуна нет ни постройки, ни платы. У него есть только срок: приходит по календарю и по календарю уходит. С хозяином договариваются, гостя пережидают.

Они же и дарители

Вот деталь, которую пропускают почти все, кто пишет о шуликунах в интернете. По записям из Приангарья, опубликованным в журнале «Живая старина», шулиганы накануне Рождества выходили и приносили подарки, а дети вешали на воротах мешочки, чтобы наутро найти их полными. Роль выходила примерно как у Деда Мороза, и объясняли детям именно так.

Тот же персонаж, тот же день — и вместо раскалённого крюка мешочек на воротах. Устрашитель и даритель в севернорусском рассказе оказались одним лицом, и портрет «мелкого злобного демона», который кочует по сайтам, заметно беднее оригинала.

А объяснение происхождения записано, и оно печальное: по вологодским данным, приведённым у Толстого, шуликунами становились дети, проклятые родителями или загубленные матерями. Тут поверье смыкается с общим правилом — сезонных гостей ждали в те точки года, которые в деревне считали временем поминовения умерших.

Святочницы: одна калужская страница и всё, что к ней пририсовали

Теперь о тех, чьим именем названа эта страница. И здесь начинается самое интересное во всей теме, потому что проверка даёт не «да» и не «нет», а кое-что третье.

Описание, которое ходит по сети, обычно выглядит так. Святочницы — водяные духи, появляющиеся только на Святки в банях. Немые и уродливые, волосатые с ног до головы. Танцуют и поют без слов, словно ветер воет. Жертву мучают до смерти, откусывая от тела куски мяса. Спастись можно, бросив им украшения — монисто, платок.

Читается сильно. Теперь размотаем эту строчку назад.

Что записано на самом деле

Первоисточник у святочниц есть, и он один. Эрна Померанцева, фольклорист и профессор, в книге «Мифологические персонажи в русском фольклоре» (Москва, «Наука», 1975) разбирает, как разные местные женские персонажи сводились собирателями в общий разряд русалок. Среди них она называет и святочниц:

«Разновидностью русалок в некоторых местах, например в Калужской губернии, считались опасные „святочницы“. Они некрасивы, с ног до головы покрыты волосами, говорить не могут, только поют без слов и пляшут. Местопребывание их — бани и неосвященные избы».

И следом — сама быличка, ради которой стоило всё это разыскивать. В той же губернии рассказывали, как девки в бане встретили святочниц. Те набросились на них и стали их «колупать». Спаслись девки тем, что рассыпали по снегу бусы, а святочницы бросились их подбирать.

Прочтите ещё раз, что здесь есть. Губерния — Калужская. Облик — волосатые, немые, пляшут и поют без слов. Место — бани и неосвящённые избы. Рассказ — про бусы на снегу. Всё.

И честная оговорка: паспорт у этой записи неполный. Померанцева называет губернию, но не называет ни села, ни года, ни того, кто рассказывал и кто записывал. Это книга-обзор, а не полевой сборник.

Как одна страница превратилась в сетевую страшилку

А теперь сложите первоисточник и то описание, с которого мы начали. Разница видна построчно.

• Губерния исчезла. В «Энциклопедии обрядов и обычаев» (Санкт-Петербург, 1996, с. 40) святочницы описаны почти теми же словами — покрыты волосами, ходят по селениям только в Святки, живут в заброшенных и неосвящённых домах и банях, речью не владеют, зато пляшут и поют без слов, — но Калужской губернии там уже нет, как нет и имени Померанцевой.
• Быличка стала правилом. Рассыпанные на снегу бусы, которыми отбились калужские девки в одном рассказе, у поздних составителей превратились в общий рецепт: «спастись можно, бросив им украшения — монисто, платок и тому подобное». Из случая сделали инструкцию.
• «Колупать» стало людоедством. У Померанцевой святочницы девок колупают. В «Энциклопедии славянской культуры, письменности и мифологии» Алексея Кононенко они уже мучают жертву до смерти, откусывая от тела куски мяса.

Ни в одном из поздних пересказов ссылки на запись нет. И это не обвинение составителям: популярные энциклопедии девяностых собирали быстро, работа была просветительская, сносок в таком формате не ставили. Беда начинается позже, когда пересказ пересказа перепечатывают уже как полевую запись — и через десять переписываний у него отрастает несуществующая точность.

Что должно стоять в паспорте записи и как отличить полевой текст от пересказа, по пунктам разобрано в статье про былички о баннике. Страница Померанцевой этот паспорт имеет наполовину, поздние пересказы — не имеют вовсе. Поэтому дальше мы говорим о святочницах так, как записано: калужское поверье о волосатых немых существах, которые на Святки заводятся в банях и нежилых избах. Ровно столько.

Кстати, женское имя у банного духа в записях есть и с куда более плотным адресом — но это не сезонная гостья, а полноценная хозяйка бани. Речь про обдериху с Пинеги и Мезени, и круг записей у неё свой.

Почему сезонный жилец поселился именно в бане

Вопрос, который в популярных текстах обычно проскакивают: почему из всех построек во дворе выбрана баня. Объяснить это можно без всякой мистики — тремя её свойствами.

Её не освящали. Икон в бане не держали. Из всех построек двора это единственная, куда домашняя святыня не заходила.

Она стояла на отшибе. У воды, за огородами, часто под горкой или прямо в овраге. Максимов роняет это как самую будничную подробность, описывая новогоднее гаданье: «девушки идут в овраг, где находится баня, снимают с себя кресты и сеют золу».

Её топили не каждый день. Между топками баня стояла холодная, тёмная и пустая. По деревенскому счёту это нежилое помещение — такое же, как овин или хлев.

А гадали как раз в нежилых. Набор мест у святочных гаданий по всей стране один и тот же: баня, овин, хлев, перекрёсток, прорубь. Общее у них не «жуть», а простая вещь — там не живут люди.

Добавьте к этому, что в бане не только мылись: в деревне там ещё рожали и лечили — как это было устроено, рассказывает материал про роды в бане. Постройка выходила самая обжитая по назначению и самая пустая по времени.

Теперь сложим это с календарём, и станет видно, что, собственно, менялось. В обычное время у бани один постоянный жилец: у него своя очередь и своя плата, а что при этом делали руками и говорили вслух, собрано в материале про банные обряды и традиции. Есть и мелкая нечисть позднего часа — про неё отдельный разговор в статье о шишиге. На двенадцать дней ко всей этой компании добавляются те, у кого нет ни очереди, ни платы, ни имени двора. Вот и всё изменение: баня не превращается в другое здание, в ней просто становится людно.

Двенадцать дней без бани

Запрет записан коротко. Елена Левкиевская в «Мифах русского народа» формулирует его так: «Нельзя, например, топить баню и ходить в нее в праздники, на Святки, ночью, особенно в полночь, потому что в это время там моются черти или сам банник».

Обратите внимание на вторую половину фразы. Причину источник называет сам, и это не опасность, а занятость: место сейчас чужое. Ровно так рассуждает человек, который на две недели пустил в дом родню.

Посчитаем, чего это стоило хозяйству. Баню топили не каждый день, так что за двенадцать дней семья пропускала один банный день, реже два — в самый разгар зимы. Не катастрофа, но и не мелочь для дома, где баня была единственным местом, где моются целиком. Впрочем, в праздничный порядок непротопленная баня вписывалась легко: Святки и без того были временем, когда работу откладывали.

Искать за этим запретом спрятанную технику безопасности не стоит: часть святочных правил не объясняется ничем, кроме самого поверья — где у банных запретов кончается быт и начинается чистое поверье, разобрано в материале про третий пар.

Зачем девушки шли туда, где, по рассказам, страшно

Здесь обычно и спотыкаются. Если баню на Святки боялись, почему туда шли по своей воле, да ещё компаниями и в самый глухой час?

Ответ в том, что это не два разных отношения к бане, а одно. Разложим по шагам.

1. Будущего не знает никто из живых.
2. Знает тот, кто в нашем времени не живёт.
3. Значит, спрашивать надо у него.
4. Значит, идти надо туда, где он есть, и в тот час, когда он есть.
5. Значит, опасность — не досадная помеха, а условие ответа.

Переведём на бытовой язык. В безопасной бане спрашивать было бы не у кого.

Максимов записал это почти теми же словами: «Вообще, шутить с собой баенник не позволяет, но разрешает на святках приходить к нему завораживаться, причем самое гаданье происходит следующим образом: гадающий просовывает в двери бани голую спину, а баенник либо бьет его когтистой лапой (к беде), либо нежно гладит мохнатой и мягкой, как шелковая, большой ладонью (к счастью)».

Разберём фразу по словам. «Завораживаться» — гадать. «Разрешает» — здесь ключевое: на Святки открывается то, что в остальные дни закрыто наглухо. И ответ читается наощупь, буквально кожей: коготь — к беде, мягкая ладонь — к счастью. Никакого текста, никакого толкования, только прикосновение.

Левкиевская приводит тот же обряд с более подробным чтением знака: голая когтистая лапа предвещала бедность и жестокую свекровь, мохнатая — счастливый брак и богатого мужа. Два собирателя, один жест, чуть разные толкования — обычное дело для устной традиции, и сводить их к одной «правильной» версии не стоит.

Снятый крест — часть той же логики, а не выходка. Крест защищает как раз от того, у кого собрались спрашивать; убрать его — значит сделать себя слышимой. Максимов упоминает это между делом, в одном ряду с золой: пошли в овраг, сняли кресты, посеяли золу. Золу высыпали отдельными кучками у печки и уходили, а наутро возвращались смотреть, не появился ли на кучке след.

Насколько эта пара — баня и полночь — для русского гадания обычна, видно даже по названию сводной работы: британский славист Уильям Райан назвал свой исторический обзор русской магии и гаданий «Баня в полночь». Сам порядок гаданий, с зеркалом, воском, петухом и башмачком, — тема отдельная и большая, и разворачивать её здесь мы не будем.

Что записали под Кадниковом и что заметил сам собиратель

Под Кадниковом в Вологодской губернии Максимов записал короткий рассказ, в котором вся эта практика видна изнутри.

Начинается он буднично: «Собрались о святках (около Кадникова, Вологод. губ.) девушки на беседу», а ребята на что-то рассердились и не пришли. Стало скучно, и одна позвала подруг слушать к бане. У окна вышел спор, кому совать руку первой: банник, мол, насадит золотых колец на пальцы. Одна сунула — и услышала в ответ: «Вот ты и попалась мне. За руку схватил и колец насадил, да железных: все пальцы сковал в одно место». Кончается рассказ фразой, в которой и лежит его смысл: «Как насаживал он мне кольца, я все ревела. Теперь уж больше не пойду к баням слушать».

Посмотрите, как он собран: есть место с названием, есть повод (парни обиделись и не пришли), есть спор, есть непослушание и есть цена. Это готовая быличка — короткий рассказ о встрече, устроенный по своим правилам. Как этот жанр работает и как отличить полевую запись от сочинённого вчера, разбирают былички о баннике.

А теперь честная часть, без которой картина неполна. Тот же Максимов, описывая новогодние гаданья, записал и вот что: «Вот тут-то и случается, что, вместо нечистого духа, в овин и в баню забираются ребята и проделывают над гадальщицами непристойные, а иногда и прямо жестокие шутки».

Собиратель не смеётся над девушками и не разоблачает суеверие. Он просто называет вещи своими именами: мохнатая рука в банном окне нередко принадлежала соседскому парню. И заметьте, что из этой строчки следует про сам обычай — гадали так часто и так предсказуемо, что парни заранее знали, к какой бане и в какой час идти. Вот такими Святки и были: не сплошной ужас, а игра, в которую играли всей деревней, с настоящим замиранием внутри и настоящим смехом снаружи.

Как рамка закрывается: вода

Гости уходят по расписанию, и расписание тоже записано. Святочная нечисть, как сформулировано в словаре «Славянские древности», начинает ходить на второй день Рождества, а в день Крещения после вечерни исчезает — не «постепенно рассеивается», а после конкретной службы. Куда именно, сказано у Толстого: после Крещения шуликуны уходят обратно в реки и проруби. Круг замкнулся: вышли из воды — ушли в воду, и формула «от звезды и до воды» описывает, выходит, не только праздник, но и срок его гостей.

Уходу ещё и помогали. Левкиевская описывает севернорусский обычай: устраивали езду на тройках по речному льду и вокруг деревни, «чтобы давить шуликунов». Устроено логично: гость уходит под лёд — значит, по льду и надо проехать, громко и на глазах у всего села.

И самое любопытное, что то же самое проделывали люди. Максимов пишет про крещенское водосвятие: «Находятся удальцы, которые даже купаются в проруби, памятуя, что в освящённой воде человек не может простудиться (как выше было сказано, всего больше купаются те, кто на святках рядился и надевал „хари“)». «Хари» — маски. Кто надел маску, тот двенадцать дней провёл на стороне тех, кто эти дни ходит; чтобы вернуться на свою сторону, он идёт в ту же воду, в которую уходят они.

А теперь вспомните первое значение слова «шуликун» у Даля — святочный ряженый. Круг сходится совсем плотно: человек, побывший шуликуном, уходит в воду вместе с шуликунами. Только выныривает обратно.

Одна оговорка тут обязательна. Слова «в освящённой воде человек не может простудиться» — это поверье, и Максимов записывает его как поверье. Ледяная вода остаётся ледяной, а у резкого холода есть свой список тех, кому он не подходит: он собран в материале о том, кому нельзя в баню и сауну. Крещенская прорубь и закаливание — разговор отдельный, и он не здесь.

А баня после 19 января возвращается к обычной жизни. Отдельного обряда, которым её возвращали бы хозяевам, в записях нет: срок кончился — топи.

Мифы

Вывод

Двенадцать святочных дней устроены просто, и вся эта история умещается в одну картинку. Между старым и новым хозяйственным годом лежит промежуток, у которого нет владельца, — и место без хозяина, по рассказам, занимает тот, у кого своего места нет. Баня подошла лучше всех: её не освящали, стояла она на отшибе, а между топками пустовала.

Проверить, кто именно её занимал, можно по адресам, и результат выходит разный. У шуликунов адрес плотный: архангельские говоры, словарь Подвысоцкого 1885 года, статьи у Даля, Фасмера и в «Славянских древностях», а первым значением слова там стоит живой человек в маске. У святочниц адрес один — калужская страница у Померанцевой: губерния названа, рассказчик нет. Зато отлично видно, что с этой страницей сделали дальше: бусы на снегу превратились в общее правило «откупись монистом», а слово «колупать» доросло до откушенных кусков мяса.

И главное: страх и гадание в бане друг с другом не спорили. За ответом о будущем шли туда, где, по поверьям, есть кому ответить, и опасность была не помехой, а условием разговора. А рядом с этим спокойно уживалась самая земная вещь — соседский парень, который забрался в ту же баню пораньше и приготовил мохнатую руку.

Дальше стоит пройти к постоянному жильцу: карточка банника собирает его портрет, повадки и плату целиком, а оттуда расходятся дорожки к обдерихе, к шишиге и к расстановке дворовых хозяев, где видно, почему у хозяина бани самая громкая слава во дворе.