Банник: кто это, как его описывали и чем задабривали

Кто такой банник и почему о нём говорили с оглядкой

Деревенская баня не стояла в общем порядке изб. Её уносили под косогор, ближе к воде и дальше от улицы: загорится — пусть горит одна.

Постройка вышла из ряда — и в рассказах встала особняком. В бане рожали. В бане отмывались после жатвы. Сюда, пишет Максимов, невеста приносила свою тоску накануне свадьбы. И та же баня «издревле признаётся нечистым местом» — при том, что рядом живёт поговорка «баня парит, баня правит, баня всё исправит».

В девичьем причитании, которое приводит Максимов, баню честят как недоброжелательницу:

На болоте баня рублена, По сырому бору катана, На лютых зверях вожена, На проклятом месте ставлена.

Хозяином этого места и считали банника. Во дворе он был не один: у избы, у овина, у хлева стояли свои хозяева, и в чужое они не совались — как они расставлены между собой и почему самая дурная слава досталась именно баннику, разбирает материал про банника среди дворовых хозяев. Владимир Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» описал банника в одну строку: «особая порода домовых, злой дух, поселяющийся в бане». Слово «злой» тут не приговор, а должность. Домовой сидит у печи и бережёт семью. Банник сидит в постройке, которую эта же семья отодвинула от себя подальше, и ведёт себя соответственно.

Лучше всего характер передаёт присказка, записанная Максимовым «в коренной новгородчине под Белозерском»: «Нет злее банника, да нет его добрее». В шести словах уместилось всё: с ним можно рассориться, а можно и поладить. Крестьяне выбирали второе и держали, по выражению собирателя, «правила угодничества и заискивания».

Насколько особым считали это место, видно по мелочи, которую Максимов вынес в примечание. Во Владимирской губернии держалось поверье, что мыться в банях не грешно только мужним жёнам, «а вдовам и девицам грешно, — но, если с молитвой, то и им прощается». Один и тот же сруб, одна и та же вода — а правила для разных людей разные.

Икон в бане, в отличие от избы, не держали.

Как его описывали: сажа, листья веника, голос за каменкой

Начнём с честного: обычно его не видели. «В сущности банник старается быть невидимым», — пишет Максимов и сразу оговаривается: «некоторые и уверяют, что видали его, и что он старик».

Самое подробное описание в его главе принесла не встреча, а святочное гадание под Кадниковом Вологодской губернии: девушка, подставившая руку баннику, сказала потом, что он «весь мохнатый и рука-то у него такая большая и тоже мохнатая». Саму эту сцену — зачем девушки шли ночью к бане и чем всё кончилось — целиком разбирает статья про святочниц в бане. В другом месте той же главы ладонь банника описана мягче: «мохнатая и мягкая, как шелковая».

Своды, собранные позже, добавляют обличья из разных мест: голый старик, вымазанный сажей и облепленный листьями от веника; человек с длинными мокрыми волосами; собака, кошка, лягушка, белый заяц. Общего портрета из этого не складывается, и складывать его не нужно. Сажа и веничный лист — не грим: хозяина как будто слепили из того, что в самой бане и лежит.

Возраст Максимов объясняет попутно и очень по-человечески. Банник — старик, «как и все духи, ему сродные: недаром же они прожили на белом свете и в русском мире такое неисчислимое количество лет». Тот, кто сидит в бане с самого её появления, молодым быть не может.

Чаще слышали, чем видели

Гораздо чаще рассказ строился на звуке. Движения банника, по Максимову, слышны в ночной тишине «и под полком, и за каменкой, и в куче свежих неопаренных веников». Кто-то шуршит, кто-то плещется, кто-то будто разговаривает без слов.

Отсюда и одна из самых обаятельных сцен во всей главе. Прохожий шёл ночью мимо бани, услышал, «с каким озорством и усердием хлещутся» внутри, осмелел и крикнул: «Поприбавьте пару!» Всё сразу стихло, а у него самого волосы встали дыбом. Ни расправы, ни морали — просто человек пошутил с невидимым соседом и сам испугался ответа.

Если вам где-то показывают точный портрет с ростом, длиной бороды и цветом глаз, это чей-то домысел поверх записей: собиратели расходятся даже внутри одного уезда. Как устроены рассказы о встрече изнутри — почему в них всегда есть свидетель, место и время, но почти никогда нет вывода, — показывает разбор жанра в статье про былички о баннике.

Где он жил: под полком, за каменкой, в куче веников

Адрес у банника точный. Максимов пишет, что он «поселяется во всякой бане за каменкой, всего же чаще под полком, на котором обычно парятся». То есть прямо под тем настилом, куда человек ложится париться, и за той грудой камней, которая держит жар.

Логика адреса простая: это места, куда не заглядывают. Под полком темно и сыро, за каменкой жарко и ничего не видно. Хозяин живёт там, где огонь, и выглядит так же, как всё вокруг него.

Даль добавляет к адресу расписание: «пар выживает его временно, а в нетопленной он живёт всегда». Пока баня дышит паром, хозяина будто нет. Он возвращается в остывшую, тёмную, пустую — и она снова его.

Внутри постройки граница шла по двери в парную. Предбанник считался людским местом: там раздевались, отдыхали, разговаривали. Парная — его. Поэтому в парной и вели себя тише, чем за дверью.

Из своей бани банник не выходил и переселяться не умел. Домовой мог перебраться в новую избу вместе с хозяевами, банник оставался при срубе. Поставили новую баню — там будет новый хозяин, и знакомиться придётся заново.

Порог у этой постройки значил не меньше стен. Под порог, по описанию Максимова, закапывали дар — об этом ниже. А место, где баня когда-то стояла и сгорела, называли банищем и считали, что дом там ставить нельзя: «либо одолеют клопы, либо обездолит мышь и испортит весь носильный скарб».

Свою баню банник, по рассказам, никому не уступал. Максимов замечает: редкий путник, застигнутый ночью, решится в ней ночевать. Человек без денег на постой предпочтёт «выспаться где-нибудь в стогу, под сараем, под ракитовым или можжевелевым кустом». Баня свободна, тепла и рядом — и всё равно мимо.

Чем задабривали: вода в шайке, обмылок, веник, хлеб с солью

Главный дар был будничным до неприличия. Максимов формулирует его как правило вежливых людей: «Всегда в кадушках оставляют немного воды и хоть маленький кусочек мыла, если только не мылись щелоком; веники же никогда не уносят в избу».

Разберём по частям, потому что каждая мелочь тут значит своё.

• Вода. Не полная кадушка, а «немного». Ушли — но не вычерпали за собой всё.
• Обмылок. Оговорка про щёлок показывает, что дарили не символ, а ровно то, чем сами мылись. Мыло к тому же было вещью покупной, и оставить кусок — жест не пустой.
• Веник. Его оставляли в бане всегда. Веник — банная вещь, в избе ей делать нечего.

Отдельно шло угощение: кусок ржаного хлеба, круто посыпанного крупной солью. Хлеб-соль — обычное деревенское приветствие гостю, только здесь гостем оказывался человек, а хозяином постройка.

Чёрная курица под порогом

Самый разработанный обряд Максимов описывает для новой бани, поставленной после пожара. Чёрную курицу не ощипывали и не резали — душили и в таком виде закапывали в землю под порогом, «стараясь подгадать время под чистый четверг». Дальше начиналось то, что и делает описание живым: закопав курицу, из бани уходили задом, всё время отвешивая поклоны её сердитому жильцу.

Оговорка обязательна: это одно подробное описание в одной книге, а не замер по всем губерниям. Насколько широко обряд держался, по единственному источнику сказать нельзя. Максимов и сам пишет о курице как о способе «навсегда отнять у него силу и охоту вредить» — то есть о крайней мере, а не о еженедельной привычке.

Стоит заметить, каким мелким был весь остальной расход. Ковш воды, обмылок, оставленный на месте веник, ломоть хлеба с солью — только то, что и так лежало под рукой. И жест этот не банный, а общий: домовому оставляли еду, у овинника и гуменника были свои мелкие знаки внимания. Уходя из чужого помещения, не забирай всё до последней капли и не оставляй после себя грязь.

Важно, чем это не было. Единого обряда с правильными словами в правильном порядке записи не знают: соседняя деревня делала по-своему, общего устава у бани не было. Где ещё в банном обиходе всплывали хлеб, соль и вода — в разборе банных обрядов и традиций: там эти же предметы работают на свадьбе, на родинах и на первой топке.

Что говорили на пороге

Здесь придётся сказать вслух неприятное для красивого текста: развёрнутых приговоров в старых сводах мало. Формулы вроде «хозяин, пусти помыться» и благодарности на выходе в пересказах встречаются постоянно, но издания, где они записаны с местом и датой, назвать не берёмся. Так рассказывают — и это честная форма.

Что видно в записях твёрдо, так это обращение. По имени хозяина старались не звать: говорили «хозяин», «дедушко», на Севере — «байнушко». Так в русской традиции обходились со всеми, кого не хотели тревожить лишний раз: имя зовёт, прозвище нет.

А ещё у Максимова хорошо видно не слово, а поведение, и его-то он записал точно.

• Из бани после закапывания курицы уходят задом, кланяясь постройке.
• Убегать от рассерженного хозяина полагается тоже «задом наперёд», иначе «он может совсем зашпарить».

Общее правило простое: к хозяину не поворачиваются спиной и в его доме не хозяйничают. Отсюда же запрет свистеть, кричать и браниться в бане, не хлопать дверью и не мериться, кто дольше высидит. Человек входил не в помещение, а к кому-то, и вёл себя как в гостях.

Единственный день, когда с хозяином заговаривали нарочно, приходился на Святки: девушки шли к бане слушать и подставляли руку или спину. Что происходило с баней в дни от Сочельника до Крещения и кто, по поверьям, её тогда занимал, разбирает статья про святочниц в бане.

Чего он не терпел

У банника был свой распорядок, и почти все рассказы о наказании начинаются с того, что человек в этот распорядок не вписался.

Чужого часа. По Максимову, баенник моется после всех, когда деревня отходила своими сменами. Как в крестьянской бане делили очередь, почему опасным называли то третий пар, то четвёртый, и кто, по рассказам, парился в последнюю смену, разбирает материал про третий пар и очередь в бане.

Хвастовства. «Не любит баенник также и тех смельчаков, которые хвастаются посещением его жилища не в указанное время», — замечает собиратель. Наказывали не за смелость, а за похвальбу.

Небрежности с порядком. Доставалось, по рассказам, за грязное бельё, брошенное в углу, за невылитые помои и за снятый впопыхах крест: пензенский рассказ Максимова про мужика, который заскочил в баню после полуночи и не смог слезть с полка, целиком разобран в статье про былички о баннике.

Одиночества роженицы. Даль пишет прямо: банник «не любит родильниц, которых однако, по тесноте в избе, всегда выводят в баню; но их там нельзя покидать одних». Максимов подтверждает: при роженице неотлучно сидела женщина или повитуха. Почему рожали именно у каменки, рассказывает материал про роды в бане.

Любопытнее всего, что в ведении банника был и угар. «На нём лежит прямая обязанность удалять из бани угар», — пишет Максимов и тут же добавляет: в его же праве «наводить угар на тех, кем он недоволен». Хозяин отвечал за воздух в своём доме — и мог этим воздухом распорядиться.

Часть правил ложится на деревенский быт без натяжки, но дальше объяснение не тянется: почему веник нельзя унести в избу, почему хозяина нельзя окликать по имени, почему курицу надо душить, а не резать, — из тепла, дыма и усталости это не выводится никак, и часть запретов не объясняется ничем, кроме самого поверья.

Банник, баенник, байнушко, обдериха: имена по краям

Единого имени у него не было. Даль в словарной статье выписывает подряд четыре: «банник, байник, баинник, баенник». Северные формы выросли из северного же названия постройки: там, где говорили «баенка» и «байна», хозяин становился баенником и байнушком. Максимов, работавший в основном с северными записями, называет его в главе именно баенником.

Губернии в таблице — те, из чьих говоров слова попали в записи и в «Словарь русских народных говоров». Это не границы: у диалектных слов их нет, и одно и то же поверье легко перешагивает уезд.

Главное различие не в имени, а в поле. На Архангельском Севере хозяин бани часто оказывается хозяйкой — обдерихой, женщиной со своим набором повадок. Это не местное произношение слова «банник», а другой персонаж; чем именно он отличается и где в него верили, разбирает статья про обдериху. Иногда обдериху объявляют женой банника — такое объяснение стоит читать с осторожностью: оно сводит записи из разных мест в одну семью, а собиратели этой семьи не описывали.

Рядом с хозяином в банных рассказах живёт мелкая нечисть, и путать её с ним не стоит: у шишиги нет ни имени по постройке, ни прав на неё. Про эту разницу — материал про шишигу в бане.

Где нет бани, там нет и банника

Есть и география посерьёзнее. Дмитрий Зеленин в «Восточнославянской этнографии» показывает, что баня — постройка прежде всего северная. На юге России и на большей части Украины отдельных бань почти не ставили: мылись и парились в русской печи. Печь выгребали, остужали до терпимого жара, стелили внутрь солому, ставили лохань с водой и залезали внутрь — иногда с веником, а заслонку прикрывал кто-то из домашних.

Так делали и на севере, когда баня освобождалась под другое дело. Максимов пишет, что в Вологодской губернии при хороших урожаях льна бани переделывали в маленькие трепальни и чесальни, а сами мылись в печах. Тех, кто залезал в печь, баенник, по поверью, «иногда так плотно заставляет заслонкой, что либо вытащат их в обмороке, либо они совсем задохнутся». Обида хозяина в этих рассказах всегда конкретна: у него отняли работу.

Отсюда простой вывод. Искать банника «у всех славян» бессмысленно: он живёт там, где стоит сруб с каменкой, и граница его расселения совпадает с границей самой постройки.

Кто и где это записывал

Почти всё, что известно о баннике в подробностях, легло на бумагу примерно с 1860-х по 1900-е годы. Записывали приезжие люди с тетрадью: учителя, чиновники, литераторы, члены научных обществ. От того, куда каждый из них доехал, зависит и то, каким банник вышел на страницу. Веру они застали уже осыпающейся: старики рассказывали всерьёз, молодые посмеивались.

Владимир Даль дал слово, а не сюжет. В словарной статье он выписал четыре имени, определил породу и добавил одно-единственное правило: роженицу в бане нельзя оставлять одну. Словарь записывает, как говорят, и на этом честно останавливается.

Пётр Ефименко собирал по Архангельской губернии. Его «Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии» вышли в Москве в 1877—1878 годах, а часть материала он записал ещё в 1864—1869 годах: датировать полевую запись годом издания нельзя.

Сергей Максимов дал самый связный рассказ. В одной его главе названы Белозерск в новгородчине, Кадников в Вологодской губернии, Владимирская губерния и Пензенская. Пестрота адресов — не небрежность, а метод: он сводил вместе то, что услышал в разных местах, и почти всегда говорил, где именно.

Николай Никифоровский работал в Витебской Белоруссии, и его «Нечистики» 1907 года дают западный вариант той же фигуры. Уже в XX веке записи начали разбирать: Ольга Черепанова описала мифологическую лексику Русского Севера, Неонила Криничная свела образы народной прозы, а «Славянские древности» под редакцией Никиты Толстого собрали славянские данные о бане целиком.

Отсюда простой вывод, который стоит держать в голове при чтении любого текста о баннике. Формула «на Руси считали» ничего не значит. Считали в Белозерске так, под Кадниковом иначе, на Витебщине третье, а на Архангельском Севере хозяин бани и вовсе оказывался женщиной. Разница между записями — это не помеха теме, это и есть тема.

Хозяева бани у соседних народов

Русский банник в этом смысле не одинок. Стоит горячее мокрое помещение, куда люди приходят голыми и ненадолго, — и рядом почти обязательно заводится тот, кто считает его своим.

Финский саунатонтту. Тонтту — домовой; саунатонтту, соответственно, домовой сауны. По финским описаниям он ютится в тесном промежутке между печью и стеной, оттого и роста небольшого. Обхождение знакомое до мелочей: не шуметь, не браниться, не есть и не пить в парной, поздороваться на входе и поблагодарить на выходе, а оставляют ему пар и веник. Свод финских поверий о тонтту собрал Хейкки Сауре в книге, изданной Обществом финской литературы.

Японский аканамэ. Имя переводится как «слизывающий грязь». Впервые его нарисовал Торияма Сэкиэн в сборнике 1776 года «Гадзу хякки ягё» — «Иллюстрированный ночной парад ста демонов». По рассказам, аканамэ приходит ночью в общественную баню и слизывает налёт, который люди не отмыли. Мораль, если её искать, ровно та же, что у оставленной в шайке воды: не бросай помещение грязным.

Джинны хаммама. В арабской и турецкой городской традиции говорили, что влажные закрытые постройки любят джинны, и входя в баню, произносили короткую охранительную молитву. Точного издания с местом и годом записи мы здесь не называем — так рассказывают. Страшным местом хаммам от этого не стал: он оставался одним из самых людных и весёлых.

Сравнивать, у кого хозяин настоящее, незачем. Совпадает не персонаж, а положение дел: жар, темнота, вода и раздетый человек. Со всеми этими хозяевами полагается здороваться, никого нельзя злить, каждому что-нибудь оставляют.

Кого с ним путают

Слово подводит и сегодня. У Даля «банник» стоит сразу в трёх значениях, и все три законные. Банник — дух бани. Банник, он же байник, — банный веник. Банник артиллерийский — щётка на древке, которой чистили ствол пушки. Совпадение не мистическое, а языковое: в основе одно и то же «банить», то есть мыть и чистить.

Путаются и фигуры.

Банщик — человек. Работник бани: топит, следит за паром, парит гостей. Профессия живая, к поверьям отношения не имеет.

Банный дедушка — обращение, а не отдельный персонаж. Так к хозяину бани обращались, чтобы не звать по имени, — как «дедушкой» звали и домового. Когда «банного дедушку» подают как самостоятельного духа со своим обрядом, это уже пересказ пересказа.

Сувенирный банник — резная фигурка с веником и бородой, которую вешают в предбаннике. Вещь славная и ни в чём не виноватая, но родом она из нынешних банных лавок, а не из деревенских записей. Почти всё, что сегодня выдают за «древний обряд с банником», собрано из этих кусков сразу — и в этнографических записях не встречается ни в каком виде.

Что от банника осталось

Вера ушла, слово осталось. Эрна Померанцева в книге «Мифологические персонажи в русском фольклоре» 1975 года описывает обычный путь таких образов: сначала в них верят, потом их рассказывают, потом просто вспоминают. Банник прошёл этот путь до конца — сегодня «не зли банника» звучит как шутка между своими.

Кое-что осталось рабочим. Привычка не бросать баню грязной. Привычка сказать пару слов вслух, входя в чужую парную. Привычка не орать на полке. Раньше всё это объясняли хозяином за каменкой, а держится оно и без него. Что банник делал дальше в языке, литературе и кино, показывает материал про баню в русской культуре.

Мифы

Вывод

Банник получился персонажем на редкость домашним. У него есть адрес — под полком и за каменкой. Есть расписание: пар его выгоняет, остывшая баня возвращает. Есть обязанности — вплоть до того, чтобы выводить из бани угар. Есть цена вопроса: полшайки воды, обмылок и веник, оставленный на месте. И есть характеристика, которую под Белозерском уложили в шесть слов: злее нет, и добрее нет.

Записано всё это поздно, разными людьми и в разных губерниях, и в одну систему не складывается. Мы и не складывали: где источник есть, он назван, где нет — так и сказано.

Дальше маршрут расходится. Кому интереснее люди, а не дух, — про очередь и третий пар и про расстановку дворовых хозяев. Кому регионы — про обдериху и шишигу. Кому календарь — про святочниц. Кому сам жанр — про былички.

А в следующий раз, уходя из бани, оставьте на дне шайки воды. Стоит это ничего, а привычке по записям не меньше полутора веков — ровно столько, сколько её вообще записывают.