Банник: кто это, как его описывали и чем задабривали

Кто такой банник и почему его звали злым

Начнём с определения, потому что вокруг него больше всего путаницы. Банник в поверьях русских, белорусов и украинцев — хозяин конкретной постройки. Рассказчики имели в виду не бога бани и не покровителя парения, а того, кто сидит вот в этой бане, за этой каменкой, и с кем придётся считаться всякому, кто зайдёт внутрь. Человек, который пришёл мыться, здесь гость.

Знаем мы о нём почти целиком из быличек. Быличка — короткий устный рассказ о встрече с нечистой силой, который рассказчик подаёт не как сказку, а как случай из жизни: «у нас в деревне было, я сам слышал». Такие рассказы собиратели записывают с середины девятнадцатого века и продолжают записывать сейчас.

Сразу договоримся о главном. Дальше идёт пересказ того, что люди рассказывали, а не описание того, что происходило. Поэтому в тексте всё время будут «рассказывали» и «считали» — это не вежливая осторожность, а точность. Поверье говорит о людях, а не о мире.

Где банник живёт, в записях сказано определённо. Сергей Васильевич Максимов, писатель и этнограф, выпустил книгу «Нечистая, неведомая и крестная сила» в Петербурге в 1903 году. Глава о баннике называется у него «Баенник», и место указано так: за каменкой, а всего чаще под полком — под той самой лавкой, на которой парятся. Выбрано с умом: там темно, оттуда идёт звук, туда не заглянешь, не согнувшись пополам. Максимов ставит его в один двор с домовым, дворовым, овинником и кикиморой: формально свой дух — и при этом самый опасный из всех.

Теперь про «злого». В быличках он душит, запаривает, обваривает кипятком, сдирает кожу — набор наказаний куда жёстче, чем у домового. Максимов пишет, что на Новгородчине под Белозерском крестьяне не сомневались: банник навредит при первой возможности.

Чтобы понять, откуда такой характер, посмотрите на саму постройку. Баню ставили на отшибе — у воды, за огородами, подальше от изб. Причина простая и пожарная: горящая баня не должна поджечь дом. Но постройка от этого выпадала из домашнего порядка — не изба, не хлев, не улица. В неё приходили голыми, мокрыми, без пояса и без креста, в темноте, и уходили. Икон там не вешали, ночевать не оставались. И мылись в ней не только: в бане рожали, лечили, гадали. Место, где человек беззащитнее всего, деревня и назвала местом, где хозяйничает кто-то чужой. Чем деревенская баня отличается от того, что называют русской баней сейчас, разобрано в особенностях национальной бани.

Банник или домовой: почему баня оказалась страшнее избы

Этих двоих постоянно съезжают в один образ — отсюда и старое заглавие «банный домовой», под которым текст про банника гуляет по сайтам. Разница здесь не в характере, а в устройстве отношений.

Домовой живёт при семье. Он в доме, он видит быт, его подкармливают, с ним разговаривают. В записях он ворчлив, но свой: предупреждает о беде, ухаживает за скотиной, обижается на непорядок. Когда семья переезжает, его зовут с собой — с уговорами и с угощением.

Банник живёт при постройке. Семья приходит к нему в гости на час, раздетой и мокрой, и уходит. Он ничего не сторожит, ни о чём не предупреждает, никуда не переезжает. Если баня сгорела, на этом месте, по рассказам, больше ничего не ставили: место считали испорченным.

Сравните и списки требований. Домового просят вести себя прилично в доме. От банника требуется другое: уступить ему место и время, попроситься, не спешить, не занять чужую смену. Он не воспитывает — он утверждает старшинство в своей постройке. Отсюда и разная тональность рассказов: про домового рассказывают, что он щиплет и путает волосы, про банника — что душит и суёт головой в каменку. Дело не в фантазии рассказчика, а в том, что в избе от жара не умирают, а в бане умирают.

И тут важно не сорваться в дешёвое объяснение вроде «народ всё придумал про угар». Связь между рассказом и опасностью есть, но устроена она сложнее, и разбирает её соседний материал про банные приметы и запреты. Сам угарный газ, которым в дымной бане правда можно отравиться, разобран с порогами, признаками отравления и первой помощью в тексте про деревенскую баню по-чёрному.

Честности ради добавим: строгую границу между двумя персонажами проводят исследователи в книгах, а не носители в разговоре. В селе Венгерка Тайшетского района Иркутской области рассказчица Людмила Фёдоровна Адамова говорила про игрушку, которую купила и поставила в бане: «Думаю, домовой там живёт, пусть играт».

Имена: баенник, байнушко, лазник, обдериха

Первое, что бросается в глаза в словарях, — у этого хозяина нет одного имени. Их десятки, и они не про разных существ, а про разные говоры.

Корень чаще всего тот же, что у постройки. Где баню зовут баней — там банник, банной, банный. Где баенкой — там баенник, баинник, байник, байнушко. У белорусов баня — лазня, а хозяин — лазник. Женские формы образуются так же: банниха, байница, банница, баенная матушка. Особняком стоит северное имя обдериха, от «обдирать»: оно прямо говорит, чего от неё ждали. Отдельная группа имён — обходные: банный шишок, банный чёрт, шишига. Ими пользовались, чтобы не звать хозяина прямо, — по общему для народной демонологии правилу прямое имя работает как вызов.

Белорусского лазника подробно расписал Николай Никифоровский: его свод «Нечистики» вышел в Вильне в 1907 году по материалам Витебской Белоруссии. Лазников он разбирает в одном ряду с гуменниками и пунниками — хозяевами гумна и пуни, сарая для сена: у каждой хозяйственной постройки свой жилец. Сводку по именам держит статья «Банник» Е. Э. Будовской в первом томе словаря «Славянские древности», вышедшем в Москве в 1995 году.

Вывод из этого списка простой и полезный: когда где-то пишут «настоящее имя банника», это выдумка. Настоящих имён много, и каждое настоящее ровно в той деревне, где его записали. Как устроены хозяева бани и мыльни у соседних народов и почему у любого свидетельства надо спрашивать, кто его составил, разбирают банные культуры народов мира.

Как его описывали: сажа, листья и голос за каменкой

Теперь к внешности — и сразу к главному разочарованию для тех, кто ищет канонический портрет. Его нет. Описания расходятся от деревни к деревне и порой прямо противоречат друг другу.

Чаще всего банника вообще не видели. Он выдавал себя звуком: стуком, шорохом, хлопаньем веника за стеной, тяжёлым дыханием за спиной, чужим голосом. В деревне Ключи-Булак Братского района рассказывали про огромные руки, которые закрыли каменку. Для фольклора это не бедность описания, а суть дела: важно не лицо, а ощущение, что в бане кто-то есть кроме тебя.

Когда его всё-таки описывали, набор образов выглядел так:

• голый старик, покрытый грязью и облепленный листьями от веника, — самое ходовое описание в справочниках;
• маленький старичок с большой головой и лохматой бородой — так его рисуют записи по Байкальской Сибири;
• чёрный здоровенный мужик, всегда босой, с длинными волосами и глазами как угли;
• зверь или птица: собака, кошка, лягушка, белый заяц.

Полевые записи последних десятилетий дают ту же пестроту. Галина Афанасьева-Медведева собирает рассказы русских старожилов Байкальской Сибири с 1981 года, и в её материалах банника описывают так: «Маленький старичок. Голова больша, борода лохмата. Весь в листьях». Это село Куреть Ольхонского района Иркутской области. А в той же Венгерке Тайшетского района рассказывали про человечка во всём белом и в шапочке. Два описания сталкиваются лбами, и это нормально: каждый рассказчик описывает своё. Максимов записывает и совсем осязаемую деталь: рука у баенника большая и мохнатая, а на ощупь мягкая, как шёлк. Именно за руку его и «узнавали» на святочных гаданиях.

Обратите внимание, из чего он сделан. Листья от веника, сажа, сырость, мох, мокрые волосы, жар — материал самой бани. Рассказчик собирал хозяина из того, что видел и трогал каждую субботу. Баня по-чёрному, где дым идёт в помещение и оседает на стенах, дала образу и черноту, и запах. По той же логике леший оброс мхом, а водяной — тиной. А сводить северные, сибирские и среднерусские описания в один портрет значит выдумывать то, чего в записях не было.

Женские хозяйки бани: обдериха и баенная бабушка

Женские образы бани засвидетельствованы не хуже мужских, а на Русском Севере — лучше. И к «жене банника» они не сводятся.

Обдериха — северорусская хозяйка бани; само название бытовало преимущественно на Пинеге, реке в Архангельской области. Описывали её как лохматую женщину с распущенными волосами, большими зубами и когтями. Рассказывали, что она может показаться чёрной кошкой, часто бесхвостой. Самый жуткий вариант — принять облик знакомой соседки, позвать с собой мыться и увести. По рассказам, она задирала и душила тех, кто остался в бане ночевать, и была опасна для роженицы с младенцем.

Баенная бабушка ломает привычную картинку целиком. Елена Левкиевская в разделе «Банник и обдериха» описывает её как дряхлую добрую старушку, которая лечит и помогает роженицам; к ней обращались с заговором, когда впервые мыли новорождённого. То есть хозяйка бани могла быть и защитницей: правило «хозяин бани обязательно злой» работает не всегда.

Спорят и о том, одно ли это существо. Часть исследователей считает обдериху женским видом того же банника, часть — отдельным персонажем. Спор не решён, и подавать его как решённый нельзя.

Ещё одна женская фигура — банниха, банная в сибирских записях. Афанасьева-Медведева приводит рассказ о женщине, которая вскоре после родов пошла в баню одна: «банниха-то и заполоскала, она упала и лежит». Посмотрите на устройство рассказа: беда приходит ровно за то, чего делать не следовало, — за одиночество в бане после родов. Так работает почти любая быличка: она не пугает вообще, она пугает адресно. И деталь, которую часто теряют в пересказах: в ряде рассказов банник и банниха живут парой и с детьми. Тогда «его» смена — это не одинокий дух в пустой бане, а чужая семья, которая пришла мыться после людей.

Почему баня считалась нечистым местом и зачем снимали крест

Слово «нечистое» режет ухо, поэтому разберём его по шагам.

В избе висели иконы, в бане — нет. Идя мыться, снимали нательный крест и пояс, то есть всё, чем человек в деревенском обиходе обозначал себя как крещёного; женщины при этом распускали волосы и развязывали узлы. Левкиевская приводит формулы, которыми баню описывали в народной речи: «без креста», «поганая хоромина». Речь не о грязи и не о том, что баня плохая, а о статусе постройки: дом — освящённое пространство, баня — нет.

Почему её вывели из освящённого круга, видно по списку того, что в ней делали. В бане мылись и парились, рожали, лечили, гадали на святках, а по некоторым записям — посвящали в колдуны. Тело, пот, кровь, роды, ворожба: всё то, что в избе под иконами неуместно. Развести два порядка оказалось проще, чем мирить их под одной крышей.

Как это выглядело в рассказе, показывает пензенский сюжет у Максимова. Мужик второпях стянул рубаху вместе с нательным крестом и остался в бане с крестом на шее. Дальше, по рассказу, веники его избили, а дверь заперлась сама; открылась она только после того, как знахарка окропила её святой водой. Исключение подтверждает правило и заодно показывает, где заканчивалась шутка: с роженицы креста не снимали никогда, а баню в таком случае и топили слабее.

А теперь та часть, ради которой обычай пережил веру. Кресты носили металлические — серебряные, золотые, медные. Металл в парной раскаляется быстрее тела и оставляет ожог на груди; каменные крестики нагреваются ещё злее. Так что цепочку сегодня снимают в раздевалке миллионы людей, которые про банника не слышали ни разу, и делают ровно то же, что делал их прапрадед, только по другой причине. Проговорим прямо: ожог — не «настоящий смысл» запрета, о котором крестьяне якобы догадывались подсознательно. Это вторая причина, появившаяся позже и удержавшая жест на плаву, когда первая забылась.

Чем банника задабривали

Обряды с банником — самая проверяемая часть темы: их записывали подробно и в разных местах примерно одинаково. Задабривали дёшево и просто, тем, что и так есть под рукой.

Хлеб с солью. Максимов пишет о куске ржаного хлеба, круто посыпанном крупной солью. Его оставляли в бане для хозяина. Хлеб-соль здесь работает так же, как при встрече гостя: это знак, что за хозяином признают его права.

Вода, мыло, веник. Уходя, оставляли воду в кадушках или шайке и кусочек мыла. Про мыло была отдельная оговорка: его оставляли те, кто мылся мылом, а не щёлоком — настоем древесной золы, который в деревне мыло заменял. Веники из бани в избу не уносили. Левкиевская приводит и слова последнего уходящего: «Мойся, хозяин!».

Чёрная курица под порог. Самый тяжёлый обряд связан не с мытьём, а со стройкой. По Максимову, при постройке новой бани брали чёрную курицу, душили её — именно душили, а не резали — и, не ощипывая, закапывали под порогом; срок он называет: Чистый четверг Страстной недели. Ни одна деталь тут не случайна: чёрный цвет, целые перья, отсутствие крови, порог как граница и особый день. Это не угощение, а плата за место — жест того же рода, что закладная монета под первый венец.

Заметьте общую механику. Всё, что оставляли баннику, — доля от того, чем пользовались сами: часть хлеба, часть воды, часть мыла, свой веник. Подарок не покупали отдельно, его отламывали от своего. И кормлением это назвать нельзя: домового подкармливают регулярно, как своего, а банник получает не еду, а свою очередь.

Здесь нужна оговорка, без которой раздел превращается в инструкцию. Всё перечисленное — то, что делали, а не то, что надо делать. Заговоров на растущую луну, монет с приговорами и сахара на блюдце в этнографических записях нет: всё это появилось в эзотерических подборках последних десятилетий.

Этикет порога: как просились и как благодарили

Самая живучая часть всей истории — не жертва, а вежливость. Заходя, просились. Выходя, благодарили.

Просились войти. Перед тем как открыть дверь, стучали и произносили просьбу вслух. Левкиевская приводит северную формулу: «Баенна хозяйка, пусти нас помыться, погреться, пожариться, попариться». К обдерихе обращались по-женски, как к хозяйке дома: «Баенная матушка, пусти переночевать». В забайкальских записях обращение мужское: «Господин хозяин, пусти в баню помыться, попариться». Слова разные, устройство одно — человек объявляет о себе и признаёт, что дверь не его.

Благодарили на выходе. Формула прощания строилась зеркально: бане — стоять, людям — здоровье. У Левкиевской она звучит так: «Банная хозяюшка, спасибо за парну байну. Тебе на строенье, нам на здоровьице». Это не заклинание, а расчёт по-соседски, как при выходе от родни.

Не шумели и не торопили. Не кричать, не свистеть, не браниться, не плевать на каменку, не гнать соседа с полка — набор, который слово в слово повторит вам любой нормальный банщик сегодня. В селе Карам Казачинско-Ленского района Иркутской области рассказчица объясняла запрет коротко: нельзя «скорекать» в бане, то есть подгонять того, кто моется. Кто спешит в бане, тот ошибается, а ошибка в бане стоит дорого.

Уступали последнюю смену. Мыться шли по очереди, сменами, и последняя смена людям не принадлежала. Вот здесь самое интересное для того, кто любит точность: число этой смены в записях плавает.

Расхождение это не ошибка собирателей, а факт о том, как поверье устроено: важно не конкретное число, а то, что у бани есть предел, после которого людям в ней делать нечего. Максимов замечает, что банная пора у крестьян приходилась примерно на время с пяти до семи вечера, смены шли одна за другой, и очередь до «его» пара доходила быстро. Опоздавшего, по рассказам, банник встречал горячими камнями и кипятком. Что стоит за этим пределом на языке физики, разбирает соседний материал про банные приметы, а не этот.

Соберём этикет в одну фразу, которую легко пересказать другу. Постучаться, попроситься, не шуметь, не спешить, не занять чужую смену, поблагодарить и оставить долю. Ни одно из этих действий не объяснить страхом в чистом виде: всё это поведение гостя, а не жертвы.

Роды в бане и рассказы о подменышах

В русской деревне в бане рожали. Это не красивая деталь для антуража, а бытовая практика, описанная в этнографических материалах по всей русской территории, и она объясняет половину строгости вокруг постройки.

Причины простые. В бане тепло, есть горячая вода, стены и полок легко отмыть, а перед родами баню протапливали, мыли и окуривали травами. И главное — там можно закрыться: в избе, где в одной комнате живёт большая семья со стариками и детьми, женщине в родах деться некуда.

Максимов пишет, что баенник «очень любит», когда роженицы живут у него до третьего дня после родов, а то и неделю. Женщину при этом никогда не оставляли одну: рядом сидела другая женщина или бабка-повитуха, повитуха читала молитвы и заговоры, крест с роженицы не снимали. Левкиевская приводит более длинный срок опасности — шесть недель после родов, и отдельный запрет: не ходить в баню с некрещёным ребёнком.

Из этой связки выросли рассказы о подменышах. Рассказывали, что банник или обдериха могут украсть младенца и положить вместо него своего — или вовсе голик, то есть стёртый веник без листьев. Подменыша будто бы узнавали по тому, что он не растёт, не ест, всё время болеет и кричит.

Сюжет о подменыше встречается далеко за пределами русской деревни: он есть у многих европейских народов. Историки фольклора чаще всего объясняют его детской смертностью — рассказ о подмене снимал с родителей вину за смерть или тяжёлую болезнь ребёнка, перекладывая её на чужую силу. Держать это надо именно как гипотезу исследователей, а не как установленную причину: одного общего корня у таких рассказов может и не быть.

Важно и то, чего в этих рассказах нет. Нет призыва бояться бани и нет обвинения женщин. Есть очень практичное правило, повторённое десятками рассказчиков разными словами: одну не оставлять. Сибирские записи показывают ту же связку через сто лет — в деревне Ёдорма Усть-Илимского района рассказывали и про роды в бане, и про женщину, которая пошла туда одна вскоре после родов. Перед нами не описание того, что случалось в банях, а описание того, чего боялись матери, — и страх этот обоснован смертностью, а не хозяином за каменкой.

Святочные гадания: чья рука в дверях бани

Логика здесь обратная страху, и в ней вся суть отношений человека с банником. Бояться боялись — но именно к нему и шли за ответом. Раз баня место чужое, значит, тот, кто в ней сидит, знает то, чего человек не знает.

Работало это так. На святках, ночью, девушки шли к бане небольшой компанией, чтобы не так страшно. Дверь приоткрывали и подставляли в проём голую спину. Ответ читали по прикосновению: по Максимову, царапнет когтистой лапой — к худу, погладит мохнатой рукой, мягкой, как шёлк, — к добру. У Левкиевской вариант с тем же устройством, но подробнее: мохнатая лапа — к богатому мужу, голая и когтистая — к бедности и лютой свекрови. Более поздние пересказы добавляют мокрую руку — к пьянице; где именно это записали, проверить не удаётся, так что берите такие уточнения как позднюю обработку сюжета. Есть у Максимова и сюжет из Кадникова, уездного города Вологодской губернии: девушка просунула в окно бани руку, а банник насадил ей на пальцы железные кольца.

И честное замечание об устройстве обряда. Ночь, тёмная баня на отшибе, компания девушек, приоткрытая дверь и рука, которая гладит или царапает. Кто стоял с той стороны двери, гадающая проверить не могла — ни тогда, ни сейчас, — и, судя по устойчивости сюжета, проверять не очень и хотела. При этом гадание — единственный обряд, где человек не откупается от банника, а просит его об услуге.

Кто это записывал: от губернских сборников до полевых экспедиций

Раз уж мы всё время ссылаемся на «записи», покажем, что это за записи. Иначе получается разговор о фольклоре без единого адреса — а именно так и делаются красивые выдумки про славянских богов.

Первый слой — губернские сборники девятнадцатого века. Пётр Ефименко собирал «Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии» в 1860-е, а вышли они двумя частями в 1877 и 1878 годах. Максимов выпустил свою книгу в 1903-м; в главе про баенника у него названы Вологодская губерния с Кадниковским уездом, Пензенская и Новгородчина. Никифоровский издал белорусских «Нечистиков» в 1907-м. Второй слой — обобщающие работы: Дмитрий Зеленин, Ольга Черепанова, словарь «Славянские древности», своды Елены Левкиевской и Неониллы Криничной.

Третий слой — живая полевая работа, и вот он ломает представление, будто всё это давно умерло. Афанасьева-Медведева ведёт записи по Иркутской области, Красноярскому и Забайкальскому краям с 1981 года; тексты о баннике в её собрании датируются периодом с 1981 по 2017-й. У каждой записи есть паспорт: район, село, фамилия рассказчика, год его рождения. Село Тутура Жигаловского района, село Карам Казачинско-Ленского, деревня Ёдорма Усть-Илимского, деревня Ключи-Булак Братского. Рассказчики — люди 1915, 1918, 1927, 1930, 1932 годов рождения. Вот это и есть разница между этнографией и сочинением.

Что от банника осталось в банном обиходе

Честный ответ на вопрос «верит ли кто-нибудь сейчас» — мы не знаем. Свежих социологических замеров именно по баннику найти не удалось, а без них любая цифра будет выдуманной. Зато видно другое: что от фигуры осталось в поведении. Осталось довольно много, только без имени.

Постучать перед входом в парную и сказать что-нибудь вроде «здорово, хозяин» — прямая родня формуле «пусти помыться»: значение ушло, жест остался и оброс шуткой. В бане не орут, не свистят, не хлопают дверью, не плюют на каменку, спрашивают у того, кто ведёт пар, можно ли поддать. Уходя, ополаскивают полок, оставляют шайку с водой, вывешивают веник — только объясняют это теперь заботой о следующем и о дереве, которому надо просохнуть. Не занимают чужой заход: расписание бани пережило хозяина бани. Снимают с шеи металл — уже не потому, что баня без креста, а потому, что нагретая цепочка жжёт кожу.

Осталось и слово. У банщиков «не зли банника» ходит как присказка про то, что не надо геройствовать с жаром и тягой, а само имя пошло в вывески, в названия заведений, в оформление парных под старину. Само по себе это не беда, пока картинка не подменяет инструктаж: безопасность в дровяной бане держат тяга, исправный дымоход и датчик, а не оберег и не оставленная вода.

Не осталось главного — самого места. Городская ванная не даёт материала, из которого фигуру собрали: нет каменки, нет полка, нет высокого порога, нет темноты, нет отшиба, нет дыма. Есть плитка и вентилятор. Хозяин из плитки не складывается. В деревенской бане на краю огорода он держится дольше, и не потому, что там больше суеверия, а потому, что там сохранились сама постройка и сам порядок действий.

Мифы

Вывод

Банник оказался не страшилкой и не сувениром, а способом описать постройку, в которой человеку неуютно и опасно. Рассказчики собрали его из того, что видели в бане каждую субботу: из сажи, листьев от веника, сырости, темноты и жара. У него есть адрес — за каменкой, под полком. Есть расписание, в котором людям отведены три смены, а не бесконечность. Есть цена входа — хлеб с солью, оставленная вода, просьба у двери и благодарность на выходе. И есть женская половина образа, которую пересказы обычно теряют: обдериха, банница и добрая баенная бабушка. Имён десятки, облик расходится от деревни к деревне, число «его» смены не сходится даже у двух собирателей подряд — и это признак живого поверья, а не сочинённого.

Главное, что стоит унести: поверье говорит о людях, а не о мире. Мы не знаем, кто жил под полком. Мы точно знаем, что деревня считала баню чужим помещением, входила туда с разрешения и уходила с благодарностью, — и это знание сохранилось лучше самой веры.

Дальше логично прочитать вторую половину темы — банные приметы и запреты: там разобрано, за какими из правил стоит физика, а за какими одна привычка. А в своей бане попробуйте самое старое из перечисленного: постучать перед дверью, не спешить внутри и, уходя, оставить полок вымытым, шайку с водой и веник на месте. Хозяина за каменкой это, скорее всего, не касается. Следующего, кто придёт париться, — очень.